Милена вспоминала, как она стоит в его неприветливом кабинете. (Когда это, интересно, было? Вроде бы в конце ноября, через месяц после ухода Ролфы.) Макс сидел за огромным письменным столом черного цвета. Предназначением стола — теперь это было Милене окончательно ясно — было производить устрашающий эффект.

Макс просматривал увесистый серый фолиант. Делал он это без спешки. С Миленой он не то что не разговаривал — он даже на нее не смотрел. И вообще вид у него был как у какого-нибудь раскормленного пай-мальчика: кругленький, жирненький, гладенький. Полированная лысина отражала оконный переплет кабинета. Белые, с прозеленью усы маскировали пурпурный рот. Такой рот действительно нуждался в маскировке: он словно кривился в язвительной усмешке, но вместе с тем был чувственно красивым, придавая лицу выражение обидчивого привереды. Сквозь тонкое полотно сорочки проступала жирная обвислая грудь. Милена стояла, сцепив перед собой руки, и от нечего делать разглядывала помещение.

Голый цементный пол, почти пустые полки — исключение составлял лишь зеленый глазурованный горшок с артистически торчащей из него сухой веточкой. На беленых стенах висели в рамках листы партитур, помещенные под стекло, что придавало им сходство с картинами. Возле локтя у Макса — как будто бы он вот-вот сейчас возьмется сочинять — находилась безупречно ровная стопка нотной бумаги и остро отточенный карандаш. Несмотря на ноябрь, в помещении стояла удушающая жара от двух угольных жаровен. От духоты у Милены голова шла кругом. Очень хотелось сесть, но сиденья для посетителей предусмотрено не было.

— Хм-м-м, — протянул Макс. Наконец он поднял глаза на Милену, пригвождая своим водянисто-стеклянистым взглядом человека с дефектом зрения. — М-да, — произнес он на редкость ровным, педантичным и вместе с тем приглушенным голосом.

— Да? — повторила Милена. — Вы хотите сказать «да»? В смысле, что не возражаете взяться за материал?

— Да, — сказал он снова.

Милена несколько растерялась. Получалось как-то слишком уж просто — вот так взять и сказать единственное слово из двух букв.

— Но как? Когда? — спросила она, пытаясь придать голосу некую теплоту признательности.

— Что ж, — произнес он все таким же отстраненным, невозмутимым голосом. — Это большая работа. Не могу сказать когда. Нужно будет в самом деле проглядеть все еще раз.

«Он что, действительно хочет сказать, что согласен?»

Где-то в глубине души она почувствовала недоверие.

— То есть вам все еще нужно время, чтобы со всем как следует разобраться?

Макс сделал какой-то совершенно бессмысленный жест — что-то вроде пожимания плечами, причем с каким-то неодобрением. Что именно вызывает у него неодобрение? Количество времени, необходимое для принятия решения? Сама важность работы, за которую он думает взяться?

— Вы хотите оставить книгу у себя? — спросила Милена. — Мне пока еще как-то жалко с ней расставаться. Не было времени переписать партитуру куда-нибудь еще. Это единственный экземпляр.

— Она мне понадобится, — сказал он.

— Если вопрос лишь в том, чтобы убедиться, что материал сам по себе стоящий, то у меня есть копия почти всех основных тем.

Он посмотрел на нее молча, не удосуживая ответом. Может, его как-то задели ее слова? Наконец Макс произнес:

— Книга будет мне нужна.

— Разумеется, — засуетилась Милена. Себе она была — вынуждена сказать: «Книга теперь не твоя. Она отныне принадлежит всем. Большому кораблю — большое плавание». — Да-да, конечно! Безусловно.

А сама между тем подумала: «Почему я все же не испытываю радости?»

— Ну вот и славно, — рассыпалась Милена с нарочитой радостью. — А то я уж было подумала, что вы не заинтересуетесь. Я очень, очень рада! — Она улыбнулась; между тем на лице у Макса не отразилось ни тени эмоций. От этого Милена как-то терялась. К тому же было совершенно непонятно, что теперь сказать перед уходом. — То есть вы мне дадите знать, да?

— Да уж, — буркнул тот в ответ и, повернувшись, взялся утрамбовывать на столе и без того безупречного вида стопку нотной бумаги.

«Неделю, — решила Милена. — Вот сколько я ему дам — не больше. Ладно, две». Она еще раз оглядела кабинет. По крайней мере, интерьер внушал доверие: деловой, располагающий к работе.

— Тогда я пошла, до свидания.

— Да, — отозвался Макс, не взглянув на нее.

Прежде чем его снова удалось найти, прошел месяц.

Она оставляла ему сообщения в музыкантском бюро.

Разыскала его Почтальона.

— A-а, вы о нем? — растерянно спросил тот. — Что ж, может, вам и повезет. Я и сам-то никогда не могу его отыскать, а если он и отправляет какие-то послания, то всегда через кого-то другого, не через меня. Как, вы сказали, вас зовут, моя прелесть? А о чем сообщение?

Это был, пожалуй, единственный забывчивый Почтальон, который встретился Милене за всю ее жизнь, и именно он состоял на службе у Макса. Впрочем, возможно, это кое-что объясняло. Тогда она решила зайти в кабинет дирижера сама; кабинет оказался пуст. Она постучалась к нему в дверь в «Трех глазах» — так называлось здание, где жили музыканты, но на стук никто не отозвался.