Пароход побежал в темноту. Устроившись в кормовом салоне, у окна на узком диванчике, Артем положил руки на столик и голову на руки. Глухие и мягкие удары двигателя постепенно слились в один сплошной гул, повинуясь привычной руке водителя. Если бы человеку стало доступно так управлять двигателем, который постукивает в груди! Что стало бы с чувствами, осуществись такое техническое чудо! С чувствами, которые командуют всеми поступками человека, решающего свою судьбу, как сказала кассирша.

В Токаево пароход пришел глубокой ночью. Коротко рявкнув сиреной, он приткнулся к высокому глинистому берегу. Заскрипела лебедка, и прямо с носа вытянулся трап и опустился куда-то вниз, в кромешную тьму, где, по-видимому, начиналась твердая земля. Трап — шаткое, непрочное сооружение из нескольких тонких дощечек с перилами и поперечными планочками — точек опоры, призванных предохранять пассажира от слишком стремительного приземления.

Но Артем догадался об этом только внизу, куда он скатился по трапу с непостижимой скоростью. И тут же припомнилось ему, что он где-то уже читал про этот трап. В газете сообщалось, что некий дотошный изобретатель нашел способ «бездебаркадерной высадки пассажиров на малопосещаемых пристанях». Большая получается экономия — ни дебаркадера не надо, ни начальника. И чалку не бросать, не трепать зря. Пассажиры самостоятельно «отдают концы» и, должно быть, не всегда удачно, потому что матрос, управляющий лебедкой, спросил, довольно, впрочем, равнодушно:

— Жив?

Поднимаясь на ноги, Артем не удержался от критического замечания:

— Какой дурак это все придумал?

— Живой… — ответил матрос и посоветовал: — Отойди от трапа, зашибу, ни хрена же не видать.

Лебедка заскрипела, трап рванулся вверх, рявкнула сирена, и пароходик, взревев мотором, начал уползать в темноту. Артем остался один на незнакомом берегу в теплой, глухой непроглядной темноте, в полной отрешенности от всего мира, оглохший и слепой. Но это недолго продолжалось: вот он услыхал звонкий плеск воды у самых ног, шорох осыпающейся земли за спиной, увидел небо, вставшее над широкой рекой, и в небе и в реке одинаковые большие и чистые августовские звезды. Увидел черную кромку берега над своей головой. Разглядел даже лестницу, зовущую туда, поближе к небу и звездам. Кто построил ее? Какой неведомый благодетель позаботился о бесприютных, одиноких пассажирах? Ведь вполне возможно, тот же самый, который изобрел удешевленный, но такой волнующий способ высадки. Вот как все уравновешено, человеку остается только никогда не падать духом.

С такой мыслью Артем поднялся по крутой лестнице, оставив внизу чувство отрешенности. Но он тут же сообразил, что не знает, куда идти. Всего один раз был в этих местах, но так давно, что всего и запомнилось одно только направление: надо идти вверх по течению, придерживаясь берега. А может быть, благоразумнее переночевать в Токаеве? Он прошел всю деревню насквозь и не заметил ни одного огонька в окне. Деревня спала. Даже собаки не обратили никакого внимания на одинокого путника.

Он миновал околицу. Пыльная дорога, слабо различимая в темноте, уходила в лес. Артем подумал, что именно за этим лесом и находится Старый Завод. Он бодро зашагал по дороге, пробрался через небольшой лесок, темный, пахнущий смолой и еще чем-то, наверное, грибами, и оказался на большой поляне. Никакой деревни не было. Дорога спускалась в неглубокую лощинку и снова устремлялась в неведомый лес. А куда она уведет его? Может быть, это совсем не та дорога? И даже если он не сбился с пути и в конце концов доберется до Старого Завода, то все равно у него не поднимется рука постучать в окно, нарушить чей-нибудь сон.

И тут ему подвернулся незавершенный еще стог. «Вот то, что мне надо больше всего на свете», — подумал он и бросил свой портфель к подножию стога и сам подвалился под стог, нагреб, сколько было поблизости, сена, прикрылся им и, не успев испытать блаженства полнейшего отдыха, уснул.

Он и проснулся так же сразу, как заснул, и первое, что он увидел, были большие карие, слегка задумчивые глаза, полуприкрытые длинными белыми ресницами. Склонив над Артемом свою большую голову, у стога стояла рыжая лошадь. Артем приветствовал ее взмахом руки. Лошадь дернула головой. Звонко и заунывно громыхнуло ботало на лошадиной шее.

Ночью он уже слышал этот меланхолический перезвон и думал, что это во сне, и этот запах свежего сена тоже во сне. Просто в комнате, где он спит, кто-то забыл закрыть флакон с духами, которые так и называются — «Свежее сено». А тут еще лошадь с задумчивыми глазами. Конечно, сон.

Он еще взмахнул рукой. Рыжая лошадь шумно вздохнула, переступила с ноги на ногу, но с места не тронулась. Нет, пожалуй, не сон. Просто давно уже у него не было такого легкого пробуждения, когда совсем не замечаешь границы между сном и явью.

И в это время раздался торжествующий ребячий голос:

— Вот она где!

Из-за стога вышла Нинка — лесная принцесса. На ней все те же черные сатиновые брюки и красная кофточка, только короны из листьев не было на голове. Сон! Ведь с той первой встречи прошло больше пяти лет, а она все такая же, и даже, кажется, еще моложе.

— Нина? — спросил Артем, окончательно просыпаясь.

— Нет. — Она замотала головой, и коротко подстриженные светлые волосы рассыпались по лицу. — Я — Зина.

— Ну, я и хотел сказать Зина.

— А как вы угадали?

— Не знаю. Была у меня одна знакомая девочка. Нина. Очень похожа на тебя. И она тоже лошадей в лесу искала.

— Это Карька. Такая вредная кобыленка. Всегда прячется. Сережка-а! — звонко выкрикнула она, прислушиваясь, как перекатывается ее голос по перелескам. — И этот провалился, — проговорила Зина. — Пошли, Карюха.

Она ухватила длинную прядь конской гривы.

— А что ж ты не верхом? — спросил Артем.

— Так оброть-то у Сережки, а он шастает где ни то вроде Карюхи.