Маша родилась слепой. Благодаря усилиям мамы и бабушки научилась понимать эпитеты, связанные с ощущениями: холодный, теплый, горячий; колючий, мягкий, бархатистый; гладкий, шершавый, скользкий. Но когда дело доходило до цвета, взрослые сдавались, не умея объяснить, и только констатировали факты: солнце желтое, небо голубое, трава зеленая… Иногда они пытались расширить границы и рассказать о том, что солнце бывает разным — не только желтым, но и раскаленно-багровым или пылающе-оранжевым; утренним, полуденным и вечерним; летним и зимним; восходящим и заходящим; ласковым и грозным. Маша сосредоточенно слушала и запоминала, потом легко воспроизводя новые слова.

Шестилетнюю Машу надо было немедленно научить читать, и второклассница Аня самостоятельно изобрела велосипед. То есть придумала писать крупные буквы на картонке, мелко-мелко прокалывая их толстой иглой. На обороте проступали рельефно-шершавые линии, по которым Маша водила тонким прозрачным пальцем. Их вовремя поймала за этим занятием бабушка, объяснив, что многие буквы получаются в перевернутом виде, а слова читаются справа налево.

Тогда Аня вылепила огромные буквы из пластилина и укрепила их на той же истыканной иглой картонке. Вскоре взрослым удалось где-то достать по знакомству набор пластмассовых букв, передвигавшихся по магнитной доске, и она стала составлять для подруги простенькие предложения.

Маша, выучив буквы по звукам и прикосновениям, по-своему описывала их. О в ее восприятии оказалась гладкой, Ж — шершавой, Г — колючей, Т — острой, Ш — извилистой, У — горячей, а С почему-то скользкой.

Аня, во время игры забывавшая о том, что Маша слепая, дома пыталась представить: как это — не видеть? Плотно закрывала глаза ладошками, но между пальцами светились красные линии. По-честному изо всех сил зажмуривалась, но по темно-вишневому фону бежали золотые искры, вспыхивая и рассыпаясь. И в любую секунду можно было открыть глаза и убедиться в том, что все по-прежнему на месте: небо застыло перевернутой чашей, облака плывут фантастическими фигурами, деревья подкидывают ветвями ветер.

Иногда, вспомнив о подружке поздним вечером, уже в постели, лежала в темноте, внезапно наступившей после щелчка выключателя, и несколько минут испуганно таращила глаза. Но постепенно начинали проступать знакомые предметы: луна поднималась над крышей соседнего дома; уличный фонарь качался, освещая поочередно то платяной шкаф, то стул с небрежно брошенной одеждой; редкие машины озаряли фарами комнату.

Ощутить в полной мере мрак, обступавший Машу, не могла, и только всей душой жалела ее. Более всего сочувствовала подруге из-за того, что та была лишена счастья свободных, ничем не скованных, никем не навязанных встреч с книгами…

…Ключ перекрутился на тесемке и никак не хотел слезать с шеи. Цеплялся за эту дурацкую шапку. Что, прикажете прямо на лестнице раздеваться? Фигушки! Пол грязный, портфель поставить некуда. Ничего не поделаешь — придется идти к Маше. Но ведь на пять минут не зайдешь. Это неприлично. Надо снять шубу, вымыть руки, рассказать про подвального Барсика и снеговика, у которого кто-то нос-морковку стащил — может, ворона? И отказываться от обеда тоже не стоит — не бежать же домой из-за такой ерунды. Тем более что некогда. Еще не успеешь про самое интересное.

— Маш! Клянись, что никому не скажешь!

— Чтоб мне дохлую кошку съесть! — торжественно пообещала Маша, подняв кулак вверх.

— Во, набралась где-то! — возмутилась Аня.

— Ты мне сама про Тома Сойера читала. У тебя секретный секрет?

— Еще хуже. Секретная тайна.

— О-о-о… — восхищенно протянула Маша.

Аня безрезультатно порылась в портфеле и, перевернув его, потрясла. На ковре образовалась горка из учебников, обернутых калькой, тетрадей с загнутыми уголками, начатой коробки пластилина, громыхающего пенала, обрезков цветной бумаги, карандашно-разноцветного дождя и почти целого яблока. Последним свалился Кассиль. «Кондуит и Швамбрания».

— Да где же он? А, вот. Слушай: «Я клянусь до конца десятого класса не дружить с Белкиным!»

— А-а-а… — пропела потрясенная Маша.

— Вот именно, — злорадно сказала Аня и продолжила: — План. Первое: доводить. Второе: облить водой. Третье: бить.

— Сильно? — испугалась Маша.

— Нет, немножко, — подумав, ответила Аня.

— А за что его бить и обливать?

— За то, что он дурак. И бросался огурцами. Мы на труде резали. Кружочками. У меня самые ровные! — похвасталась Аня. — Между прочим, мальчишки из второго «Б» слопали как миленькие. И спасибо своим девочкам сказали. А наши все дураки. Белкин — хуже всех! И чего бросаться было?

— Огурцы пахнут корюшкой… — задумчиво сказала Маша.

— Это корюшка пахнет огурцами! Все наоборот, — не согласилась Аня. — Еще и швыряются всякие!

— А Белкин какой?

— Урод! Утконос. Нос как у утки, в конопушках. И волосы во все стороны торчат, как пакля. И лапы синие, он их в краски тыкал. Точно утконос! А еще на меня сказал, что я уродина…

Маша пробежала легкими пальцами по Аниному лицу и убежденно сказала:

— Нет, ты не уродина. Очень красивая. Мягкая. Теплая. Блестящая.