— А, черт подери!..

— Что опять, Андреа?

— И на другой руке волдырь.

— Лопнул?

— Нет еще, — сквозь зубы сказал Андреа, выпрямляя спину.

Тяжело дыша, он оперся на мотыгу и стал рассматривать распухшую грязную руку.

— На... Перевяжи и эту, — сказал Коста, копавший рядом, и дал ему носовой платок.

— Эх, учитель, учитель! — сокрушенно заметил жилистый коренастый шоп, дальняя родня бай Анани, недавно перебравшийся в город. Он не снимал кожушка, хотя и лоб и шея его были покрыты потом. — В таких руках, как у тебя, только карандаш держать, а не мотыгу…

Все, кто копал поблизости, рассмеялись.

— Будет тебе, Тодор! — прикрикнул на него бай Анани. — Он молодец, наш учитель. Белоручки все в городе остались, кум!

— Оно верно! Я к тому, — хитро подмигнув, продолжал шоп, — что ему рукавички бы надеть...

— Нешто он барышня, а, Тодор? — опять загоготали остальные.

Бай Анани насупил брови, проворчал что-то, посмотрел сначала на кума, потом на Андреа и вдруг сам не выдержал и рассмеялся.

— Погодите, он приладится. Еще вас, стариков, за пояс заткнет…

Андреа слушал, завязывая руку, и молчал.

— Дай помогу, — сказал за его спиной Коста.

— Не надо.

Они работали уже второй день. На беду, ночью прошел дождь, и ноги увязали в грязи. А надо было копать, прокладывая бесконечно длинные рвы, насыпать брустверы, укреплять брусьями раскисшую землю, чтоб не оползала, класть толстые каменные опоры — выполнять, как казалось с первого взгляда, не связанные общей идеей работы, в которые было впряжено множество людей и которые, по мнению специалистов Гирша, должны были превратить старые слатинские укрепления в неприступную крепость. То же самое, вероятно, происходило и на других шести укреплениях, смутно видневшихся в пасмурной серой дали.

— Чауш![18] — крикнул кто-то.

Все принялись усердно копать.

С этой стороны холм был пологим, и прямо у дороги, проходившей сразу за старыми укреплениями, сгружали строительные материалы. Воловьи и буйволовые упряжки сновали вверх и вниз, время от времени проезжали фаэтоны, полные любопытствующих корреспондентов, которые смотрели в свои бинокли направо и налево. Техники расхаживали по месту работ, останавливались у какого-нибудь бруствера или рассматривали планы, горячо о чем-то споря на французском, немецком и итальянском языке.

Неподалеку от каменных построек, там, где торчали дула старинных пушек, горел костер. Оттуда и пришел этот полицейский унтер-офицер — маленький, рябой, в шинели нараспашку, с пистолетом за поясом и с длинной палкой в руке.

— Живей! Живей! — покрикивал он, проходя мимо обливающихся потом людей. — Пошевеливайтесь, свиньи поганые!

И безо всякого повода, просто для острастки, он обрушивал свою палку на тех, кто попадался ему на глаза.

— Хорошо еще, что не сильно бьет, — ухмыльнулся Коста. — Я еще поквитаюсь с этим паршивым чаушем. Придет такой день...

— Тише, тише! Не тебе одному досталось, — остановил его осторожный бай Анани. — Вон Герасим молча стерпел, а ты хорохоришься...

— Подумаешь, огрел разок палкой! Вот как сто палок всыплют, это да! — сказал, тяжело дыша, пожилой худосочный мужичок.

— Что вы там себе ни говорите, а я его все равно отколошмачу! — грозился Коста.

— Другие их уже колошматят, — не оборачиваясь, заметил Андреа.

Обиженный тем, что он стал мишенью для шуток, Андреа долго не вмешивался в их разговор. А теперь он произнес эти слова с вызовом, убежденный в том, что эти люди, хваставшие своими грубыми, сильными руками, в сущности, трусливы.

Вокруг все примолкли. Каждый словно взвешивал сказанные им слова и приглядывался к соседям. Вон тот, с русым чубом, — незнакомый, а другой — шурин турецкого подлипалы, чорбаджии Теодосия…

— Говорят, что и под Орхание каша заварилась, — сказал, расхрабрившись, столяр Велин, рослый мужик с маленькой головой, на которой смешно торчала надетая набекрень алая феска. Он делал парты для школы и хорошо знал Андреа.

— Это нас не касается, Велин! — отрезал бай Анани и пугливо огляделся. — Наше дело такое, сам видишь...

— Наше дело дрожать от страха! — язвительно сказал Андреа.

Опять наступило молчание.

— А куда сунешься, когда одна лопата в руках, учитель? — спросил, хмурясь, Димо, сын Анани.

А второй, Лазар, добавил:

— Сидишь и ждешь, поджавши хвост!

— А ну, прикусите язык! — испуганно прикрикнул на них отец. — Не хватало еще, чтоб нас услышали! Довольно! Копайте!

Начавшийся было в траншее разговор заглох. Все копали, выбрасывая наверх тяжелую мокрую землю, погруженные в свои невеселые думы.