Валентина, впрочем, субординацию понимала, приотстала, взяла меня под руку:

— А вы, я вижу, не любите публичных мероприятий, Артём Алексеевич?

— Я их избегаю, Валентина Сергеевна.

Должен признать, девушка чертовски хороша. Шейка, плечи, грудь… Кожа упругая и гладкая, как у настоящей афро, и при этом абсолютно белая. Подобная иногда бывает у рыжих зеленоглазых девушек. У сестренки моего напарника, например… В наших великосветских кругах такая белизна в последнее время вошла в моду. Но поскольку моя будущая бабушка была кареглазой брюнеткой, то ей наверняка пришлось прибегнуть к услугам косметолога.

— Вам не нравится мой парфюм, Артём Алексеевич?

— Почему вы так решили?

— Потому что вы от меня все время отодвигаетесь.

Тут, к счастью, мы вошли в лифт, и разговор естественным образом прервался.

Стол нам накрыли в Красном зале, втором по значению в здешней табели о рангах. Выше — только Белый, для августейших особ.

Меня усадили справа от деда, между ним и Валентиной. Как будто это не он, а я — жених.

За одним столом с нами оказались еще пятеро: двое мужчин и три женщины. Мужчин я знал: одного — лично: тайный советник дядя Коля; другого — заочно: лидер Монархической партии Польши и Украины Грищенко-Жолотовский. Толстый, усатый, похожий на немецкого бюргера-пиволюба средней руки. Оба были с супругами, донельзя светскими многократно омоложенными дамами, а Грищенко в придачу к супруге имел еще и племянницу: розовощекую девушку с пухлыми губками шестнадцатилетней и наивно-порочными глазищами искушенной фрейлины. Девушку звали пани Галиной, и она с ходу нацелилась на меня. Возможно, ее именно для этого и привели. Терпеть не могу таких вот девушек из высших слоев, фальшивых, как отпечатанные в Гонконге иранские акции. Впрочем, после пары моих ответов, односложных, по меркам этикета крайне невежливых, девушка надула губки и полностью сосредоточилась на еде.

— А вы не очень добрый человек, Артём Алексеевич, — сказала моя соседка справа.

Я повернулся и посмотрел на нее. Сказано было по-испански, причем с характерным бразильским акцентом.

— Почему вы так решили, Валентина Сергеевна?

— Обидели девочку.

— Я грубый солдат, сударыня. Светским манерам не обучен.

Валентина засмеялась:

— А я думала, в Высшей Императорской школе есть курс этикета.

— Есть, — согласился я. — Но я его прогуливал.

— Танцы — тоже?

— Танцы солдата — кулачный бой.

— Очень мужественно. Но обидно. Я как раз хотела предложить вам потанцевать.

Я покосился на деда.

Дед вещал.

Дядя Коля и Грищенко-Жолотовский — внимали. Последний, правда, отвлекся на мгновение: недовольно покосился на племянницу.

«Тебя что сюда — жрать привели?» — читалось во взоре польско-украинского монархиста.

— Идемте, Артём Алексеевич, — Валентина коснулась моей руки ухоженными пальчиками. — Офицеру не к лицу отказывать даме…

— …И его будущей бабушке, — подхватил я с широкой улыбкой, заимствованной у губернатора Невады.

Ух как ей захотелось ответить мне какой-нибудь колкостью. Но она сдержалась. Встала (лакей отодвинул стул), оперлась на мою руку.

Три дамы за столом проводили нас завистливо-неодобрительными взглядами.

— Самбу-капону вы, конечно, не умеете? — спросила Валентина.

— Угадали.

— А что умеете?

— Вальс, — буркнул я.

Вальс — наименее эротичный из известных мне танцев. Не считая менуэта.

— Пусть будет вальс, — она сделала знак музыкантам.

Те заиграли что-то грибоедовское. Я бы предпочел Штрауса, но в Императорском клубе играли только отечественных композиторов. Интересно, как бы они выкрутились с этой… самбо-капоной.

Вести ее было легко.

— Я вам настолько не нравлюсь, Артём? — спросила Валентина.

— Не настолько.

Она некоторое время молчала, потом произнесла ровным голосом:

— Он вам сказал, да?

Вот тут я ее зауважал.

— Да.

— А он сказал, что нам придется сделать это до свадьбы?

Ну да. Дед же у нас — истовый православный. После венчания — никаких внебрачных связей.

— Я не уверен, что вообще намерен делать это.

Черт! Теперь я ее обидел по-настоящему. Сказал — и сразу раскаялся.

— Валюша, простите меня, — проговорил я мягко. — Поймите, дело не в вас. Мой дед, он — тиран.

— Ваш дед, Артём Алексеевич, очень несчастный человек! — перебила она меня сердито. — Вы даже представить себе не можете, как его гнетет отсутствие правнука. Вы же последний в роду, Артём! Последний Грива! Как вы можете так говорить?

И все это время мы кружились в танце по сверкающему паркету, и она была так же послушна мне, как минуту назад. Только рука чуть-чуть напряглась.

— Вы его действительно любите? — задал я бестактный вопрос.

— Люблю. И безмерно уважаю, — ответила Валентина. — Ваш дед — великий человек. Я ведь общалась со многими власть предержащими, Артём Алексеевич, моя программа как раз о тех, у кого власть. И почти все эти люди… Они другие. Когда ореол могущества рассеивается, они становятся обычными людьми. А ваш дед… Величие у него в крови.