— Напрасно ты убил этого маленького вонючего ублюдка, — проворчал Торгильс на следующий день, когда скандинавы наконец позволили нам напиться из журчащего ручья.

Мне уже начинало казаться, что даже кости у меня высохли, как старые палки.

— Этот христианин был единственным, кто знал эту землю. Мы заблудились, кузен.

— Если ты еще раз поставишь под сомнение мои действия, свиной член, то я брошу тебя здесь одного, — отрезал Глум и с хлюпаньем выпил воду из пригоршни.

Верзила Торлейк молча наполнял бурдюк. Глум заставил нас идти всю ночь. В темноте мы заблудились.

Когда взошло солнце, Глум понял, что почти всю ночь вел нас на запад. Ближе к вечеру мы выбрались на поляну, усыпанную камнями. Когда солнце скользнуло за непрерывную цепь холмов, Торгильс заметил убогую пастушью хижину. Она стояла высоко на скале, где вяз, ясень и дуб уступили место дроку и вереску.

Великан Торлейк покачал головой, отчего заплясали его светлые косы.

— Нам нужно оставаться среди деревьев, кузен. Так безопаснее. — Он указал копьем на хижину, погружавшуюся в густую тень по мере того, как солнце клонилось к западу. — Если мы поднимемся туда, то нас станет видно на многие мили вокруг.

— Кто нас здесь увидит, кузен? Зайцы и барсуки? — Торгильс обвел рукой окрестные холмы, заросшие лесом, и презрительно усмехнулся. — В кои-то веки мне хочется выспаться под крышей. — Он поморщился, сплел руки за спиной и потянулся. — У меня ноет все тело.

— А я сейчас предпочту хороший сон смазливой молоденькой шлюшке, — хмуро проворчал Глум. — Ты видел того жирного долбаного ворона, Торлейк. — Он изогнул брови. — Старый Асгот сказал бы, что это добрый знак. Я говорю то же самое.

Торгильс кивнул, положил руку на плечо Торлейку и заявил:

— Один благоволит дерзким. Он с нами, кузен. Его радует то, что мы скоро возвратимся в родные края с английским серебром и прославим его, Торлейк. — Он оглянулся на Глума, гордо стиснувшего рукоятку меча. — Как это должен был бы сделать Сигурд.

Торлейк снял со спины круглый щит и взял его в руку, готовый отразить удар. Мы стали подниматься по неглубокой расселине, не тронутой лучами солнца, к хижине, которая должна была стать нашим укрытием на эту ночь. О валлийцах никто не вспомнил.

Торлейк вышел из хижины по малой нужде, тут же ворвался обратно и навалился на старую дверь.

— Глум, там люди! — прошептал он. — Или волки.

При слабом огоньке сального светильника я увидел страх, вспыхнувший в глазах Глума. Он решил, что Сигурд нашел нас.

— Что ты там увидел, кузен? — прорычал изменник, поднялся и взял свой круглый щит, прислоненный к стене хижины.

Легкий ветерок со свистом врывался в щели между досками, откуда вывалилась растрескавшаяся замазка. Кинетрит зябко поежилась и передвинулась ближе к Веохстану.

— Там темно, как в заднице сарацина. Я ничего не увидел дальше своего члена, — сказал Торлейк, нахлобучивая шлем. — Но они там, это точно. Им известно, что мы здесь. Видит Тир, я едва не помочился на одного из них.

Он расправил широченные плечи и схватил копье.

— Ненавижу эту землю! — пробормотал Глум, тоже хватаясь за копье.

Через считаные мгновения трое норвежцев были вооружены и готовы к бою. В кольчугах и шлемах, с копьями и круглыми щитами с железными накладками, покрытыми вмятинами и зазубринами, они были похожи на угрюмых богов войны.

— Глум, дай нам оружие, — сказал я, поднимаясь на ноги и протягивая стянутые веревкой запястья. — Мы будем сражаться вместе с вами.

Глум устремил на меня взгляд черных глаз, и мне показалось, что он собрался меня убить. Но кормчий «Лосиного фьорда» разрезал путы и протянул мне копье. Этот предатель оставался скандинавским воином и потому не мог отказать мне в месте в Валгалле, где я пил бы мед среди тех, кто пал в битве.

Я оглянулся на англичанина Веохстана.

— Только ты, Ворон, — сказал Глум, повернулся ко мне спиной и направился к двери.

В этот момент я мог бы убить изменника, пронзить его же собственным копьем. Но я тоже был скандинавом. Мой бог наблюдал за мной.

Глум пинком распахнул дверь настежь. Мы вчетвером вышли в темноту. Там ничего не было. Ни звуков, ни силуэтов, движущихся подобно духам, лишь заросли дрока, отражающие скудный свет, ласкающий землю в эту ночь.

Торгильс рассмеялся, повернулся к Торлейку и воскликнул:

— Ты испугался собственного члена, здоровенный ублюдок!

Тотчас же раздался глухой стук. Торгильс крякнул и пошатнулся. В его груди торчала стрела. Мне показалось, что вереск внезапно вскочил и с криками набросился на нас, но чавкающий удар меча Глума, нашедшего цель, сообщил нам, что наши враги состояли из плоти и крови. Их можно было убивать. Торлейк и Торгильс метнули копья, вскинули щиты и принялись размахивать длинными мечами, встречая каждый удачный удар торжествующими криками.