– Сравнила, – неровно усмехнулся эльф. – Я еще понимал, когда полукровка получил стрелу в грудь. Но сейчас-то что? Простудится он, кашлять будет – тоже станешь волноваться? Живот прихватит – станешь переживать?

– Стану. Я ничего особенного в этом не вижу, Гарвин. Всегда волнуешься за того, кого любишь, даже если ему не очень больно и завтра он поправится. Я и за тебя стану волноваться, если ты заболеешь или будешь ранен.

– Зачем? Разве от этого что-то изменится? Рана заживет или болезнь пройдет? Да, твои желания могут воплотиться в жизнь, но ты ведь этого раньше не знала, а все равно переживала? Что ж с тобой будет, когда полукровка умрет?

– Гарвин, ты хочешь сказать, что у эльфов это не принято?

– Что значит – не принято? Просто этого нет. Мне иногда кажется, что мы и живем дольше, потому что принимаем жизнь, а вы с ней постоянно воюете, боретесь, тратитесь на бесполезные чувства. Погоди! Мы тоже умеем любить и ненавидеть. Я любил свою семью, Ариана любила своего мужа, Милит любил дочку… Но разве жизнь остановилась, когда убили мужа Арианы или мою жену? Я помню ее и буду помнить всегда, она была… она была хорошая. Только я не понимаю, зачем так убиваться, как иногда убиваются люди. Это не вернет умерших.

– Однажды у тебя убили брата. И ты изменился.

– Однажды у меня казнили брата, – уточнил Гарвин. – Я его очень любил. Он был смешной и немножко наивный, вроде Кайла, только вспыльчивый, как Милит. Да, я изменился. Только не потому, что сочувствовал брату. Я видел, как он умирал, Аиллена. Знал, что я буду следующим, а потом казнят моего отца. Меня изменило не сострадание, а ненависть к тем, кто убивает.

– А твой отец чувствовал то же, что и твой брат. Чувствовал вместе с ним.

– Он Владыка, – горько усмехнулся Гарвин, – а я некромант. Аиллена, я не сужу. Я вообще заговорил об этом… потому что мне показалось, что я могу поговорить с тобой.

– Можешь, конечно. Но ответь сам себе, почему тебе так показалось?

– Мне показалось, что ты относишься ко мне, как к другу.

– Это тебя тоже удивляет?

– Больше всего.

Он вдруг принял совершенно человеческую позу, потеряв гордую эльфийскую осанку: облокотился на колени, ссутулился, опустил голову.

– Ты мешаешь мне ненавидеть людей. И жизнь теряет смысл.

– Разве смысл жизни в ненависти?

– Моей – да.

– Получается, что ты чувствуешь гораздо сильнее других эльфов. А меня в этом упрекаешь.

– Не упрекаю. Хочу понять.

Беспокойно задвигался шут, забормотал что-то, застонал, дернулся, словно пытаясь высвободиться. Гарвин, не вставая, вырвал его из сна. Шут широко открыл глаза, судорожно вздохнул, вскинулся и только потом сообразил, где он находится.

– Снится черт знает что, – смущенно пробормотал он. – Я плохо переношу магический сон, Гарвин. Ну что? Маркус или нет?

– Маркус, но невольно.

– Конечно, невольно…. Лена, у нас вода есть?

Пил он жадно, словно только что закончил кросс по пустыне. Сердце колотилось так, что рубашка на груди ходила ходуном. Дышал он трудно. А ведь на эльфа он похож чисто условно: глаза большие и в крапинку, сложение, изящество… Не было в нем безупречности. И нос был длинный, и волосы непослушные, да еще с сединой, и лицо слишком худое и какое-то неправильное. И равнодушия эльфов в нем тоже не было.

Гарвин так и сидел, уставившись в пол. Обыкновенный дощатый некрашеный пол, правда, обработанный каким-то составом, защищающим древесину – пол достаточно было регулярно подметать, мыть не требовалось, доски только равномерно потемнели. Шут глянул на Лену, потом на эльфа и снова на Лену – недоуменно и… сочувственно. И отпустил ее руку. Ну почему он все так хорошо понимает? Она поставила второй стульчик рядом, обняла Гарвина за плечи и тихо спросила:

– Тебя пугает, что ты хоть в чем-то похож на человека? Или тебе неуютно без ненависти?

– Не уходи без меня, – глухо сказал он, – если все же соберешься уйти. Усыпить тебя снова, полукровка?

– Нет, не надо. Я так… пройдет.

– Пройдет. Ты ее в этом убеди. Она изводится, потому что тебе плохо.

– Это свойственно людям, Гарвин. И даже не только женщинам. Мы менее равнодушны, чем эльфы.

– Разве я равнодушен?

– А разве нет?

Гарвин снова повесил голову.

– Не хотел бы я быть человеком.

Застонал в своей комнате Маркус, и Лена бросилась к нему, обтерла лоб влажным полотенцем, погладила по голове – и он успокоился, задышал ровнее. Да что ж это – воздействие на психику? Гипноз? Почему им так плохо-то? Стоило ей отойти на два шага, Маркус беспокойно зашевелился, и Лена вернулась к нему, взяла за руку. Сила, говорят, есть – пусть получает. Маркус сжал пальцы, причем так сильно, что Лена охнула, но он не проснулся. Запрограммированный сон. Сказано, что проснется к ночи, значит, к ночи. Ей самой не нравился магический сон – абстиненция с него такая, что не разобрать, с кем целуешься, да и настроение скверное. Мужчины покрепче, конечно, они ни в слезы, ни в раздражение не ударятся и не перепутают никого ни с кем.