— Да нет, - отвечал мальчишка задумчиво, - я сам не знаю почему. Просто грустно и всё.

— Тебя обидел кто? – не удовлетворялся я его ответом. Я видел в зеркало, как Ренат пожал плечами. – Родной, давай поговорим о твоей грусти.

— Не хочу! – резко ответил мальчишка.

— Чёртовы пробки, – выругался я, маневрируя между автомобилями. – Любая грусть, Ренатка, имеет причину, - продолжал разговаривать я с мальчишкой, - часто мы её не замечаем и поэтому не знаем, что нам делать. Когда мы причину находим, то стараемся её решить, или понимаем, что она не так уж велика, как нам кажется. Тогда наша грусть уходит.

Говоря такие слова, я понимал, что лукавлю. Есть такие причины, которые, несмотря на наши желания, не могут стать меньше, чем они есть на самом деле. Объективно не могут. Поэтому разрешить такую причину невозможно. Есть люди, причина грусти которых - сама жизнь.

— Да? – недоверчиво, и как-то зло спросил Ренат, - Моя причина не решаема!

Но, не могу же я с ним согласиться! Не могу же делать его психическим инвалидом, которым являюсь сам?! Я лгал:

— Не может быть. Помнишь, как говорил барон Мюнхгаузен: «Из любой трудной ситуации всегда есть выход»?

— Ай, - махнул рукой Ренат, - сказки это всё.

Подумать только, мне в его возрасте в сказки хотелось верить.

— Ну, всё же, - настаивал я, - давай вдвоём пораскинем мозгами, может, найдём какое решение?

— Ты маму любишь?
– шёпотом, произнёс сын.

Слова раскалённым маслом растеклись по моей голове.

— А она меня любит?! – выпалил я и осёкся, понимая, что тем самым отрицательно отвечаю на вопрос сына. Твою мать! Мне стало муторно. Я перестроился в крайний правый ряд, прижался к обочине, остановился и включил аварийный сигнал. Автомобили с раздражённым бибиканьем проносились мимо. Сын молчал. В зеркало я видел, как он покраснел. Обернуться к нему лицом мне было страшно. Не знаю, сколько длилась тишина. Потом я услышал, как он стал всхлипывать.

— А меня любишь? – спросил он, шмыгая носом.

Язык во рту не поворачивался. Я чувствовал слабость, словно тело напрочь отказалось подчиняться моему разуму. Взгляд устремился на газон. В жёлтой траве, я увидел какое-то движение. Маленький комочек шерсти шевелился и издавал громкие звуки, ещё совсем не похожие на мяуканье кота. Кем-то оставленный, потерявший мать и молоко, с безумием на мордочке, он громко кричал, взывая о помощи. Я видел, как под осенним холодом дрожит его маленькое тельце. Дрожит, как сама беззащитность. Котёнок был ещё слеп, поэтому, хаотично двигаясь, тыкался носом в осеннюю траву, пытаясь поймать родной запах матери. Кто это? Ведь это же мой сын! Ведь это он сейчас беспомощен и растерян!

Я зажмурился, когда через секунду мои глаза открылись, котёнок исчез.

Выйдя из машины, и, открыв заднюю дверь, я забрался к сыну. Он не смотрел на меня, сопел носом, и слёзы капали из его глаз. Я потянулся к нему, погладил по волосам, вдохнул запах маленького родного человечка. Человечка, доброго, доверчивого и никаким образом не виноватого в своей трагедии. Сейчас хотел раздавить себя как таракана, настолько было мерзко. Мерзко от себя самого за то, что заставил сына, моего маленького сына вот так страдать. Заставил его испытывать страх перед нелюбовью. Нелюбовью самых близких ему людей. Нелюбовью матери и отца. Я сидел с ним, обнявшись, чувствовал его дыхание и ощущал ком в горле и слёзы в глазах.

— Я тебя люблю, сын, сказал я ему, - прости, что всё так выходит. Обещаю, что всё у нас с мамой будет хорошо. Всё в порядке будет.

Он молчал.

— Слышишь? Обещаю, - повторил я.

— Слышу, - ответил он едва различимо.

Всё время, проведённое в магазине, он молчал. Я тоже не заговаривал с ним. Не предлагал мороженное, торты и конфеты. Не хотел покупать его доверие. Дети чутки к подобным вещам – они сделают вид, что их купили, и при этом навсегда потеряют веру в возможность других способов отношения между людьми, кроме купли-продажи.

Дорога домой длилась тысячелетия. Я терзал жвачку и думал над тем, что сказал ребёнок. «Папа не любит маму», не наоборот. Выходит, меня он видит злодеем в происходящем. Что ж… Может быть… Очень даже может быть.

— Ну, а если я действительно её, Ленку, не люблю, что лучше для сына? Просто принять такие отношения как данность или утешаться ложью, отрицая догадки? Но, вообще, я не могу не любить свою жену. У нас общий сын, у нас…А что у нас!?

Лена стояла на пороге и улыбалась. Она была красивая. Она была очень красивая. Едва Лена открыла дверь, все мои сомнения лопнули как мыльный пузырь. Капли щиплющего мыла попали в глаза. Да, конечно, я люблю её! Как по-другому то? Я ценю её, уважаю, или как там это ещё называется?! Неважно, как это, нахрен, называется! На мгновение, каким-то вторым я, мне представилось, что я останусь один, совсем один, без Ленки – стало не по себе. Не хочу!

— Знаешь, - заговорил я за ужином, обращаясь к супруге, - я ужасно вёл себя в последнее время.

Она пожала плечами:

— Наверное, у тебя были на это причины.

Конечно, иррациональной частью разума я бы хотел услышать в ответ фразу типа: «Что ты, дорогой, а я ничего и не заметила, всё было прекрасно». Но, что услышал, то услышал.

Я поклялся себе больше не встречаться с Женей. Вообще, с кем угодно! Только с семьёй!

Весь вечер субботы и воскресный день я поглядывал на сына, видимо, ища поддержки и одобрения в его глазах, но лишь иногда встречал грустную улыбку.