— Тебе не кажется, что ты сам уже запутался в своих псевдоумозаключениях.

Я решил, что настал мой черёд издеваться.

— Совсем нет, - серьёзно продолжал щенок. – Я думаю, что человек чувствует себя постоянно одиноким и ненужным. Из-за этого он полон страхов и ощущает себя жутко ущербным. Но, ведь это так больно! Необходимо избавляться от такого ощущения. Мало что прогоняет зловредные чувства. Человек нашёл для себя секс. А так как облегчение наступает временное, то секса человечеству всегда нужно ещё и ещё. Только в сексе он может забыть о себе.

— Бред какой-то… Если бы так было на самом деле, то…

— То что?

— То… Ты считаешь я пришёл сюда, чтобы избегать оставаться собой?

— Ты такой тупой! Когда ты с кем-то занимаешься любовью, в какой-то момент становишься совершенно открытым, с одной стороны - беззащитным, с другой - у тебя по этому поводу не возникает никакой тревоги. Ты счастлив, пускай мгновение, но и оно дорогого стоит. Конечно же, ты не избавляешься от одиночества, нет. Оно просто перестаёт на какие-то секунды твоего существования являться причиной твоих страхов. Ты в эти мгновения своей жизни не чувствуешь необходимости быть принятым всеми. На секунды, тебе всё равно кто ты и какой. В эти секунды, ты способен просто быть. Быть без придуманных себе самому границ. – Щенок вздохнул. – Но, к сожалению, всё длится лишь мгновения, после чего почти всегда возникает опустошённость. Страхи вновь хватают тебя в свои загребущие лапы. – Щенок замолчал, задумавшись, - да - продолжил он, уже озорно щурясь, - есть ещё одно. Соглашаясь со мной, ты избавляешься от необходимости постоянно себя оправдывать.

— Чего?

— Я пошёл, - последние слова я слышал, видя лишь его хвост из мерцающих глубин бессознательного.

— Подожди! – закричал я. – Я так ничего и не понял, в смысле, не совсем понял про … границы… да и про одиночество тоже.

— Она идёт – услышал я лишь эхо из чёрного лаза собачьей конуры.

Лиза подошла к столику:

— Будем пить кофе здесь или в другом месте?

— Здесь или в другом месте, мне без разницы, - ответил я, пытаясь изобразить равнодушие, на самом деле, был жутко и непонятно чем раздражён. На неё, и на себя, конечно. Лиза улыбнулась, казалось, она понимала моё состояние. На мгновение в голове появилась и тут же исчезла, не успев стать осознанной, мысль, что девушка заранее предчувствует всё, что со мной происходит. Буд-то волна жёлтой краски выплеснулась из солнечного сплетения в мозг, погрузив его на миг или навечно в пустыню молчания. Щурясь, я смотрел, как Лиза села напротив, давая понять, что пить кофе здесь её вполне устраивает.

— Скажи, откуда ты всё знаешь? – спросил я.

— Что всё? – удивилась девушка.

Я пожал плечами. Окурок в пепельнице, тлея, отпускал на волю сизую душу умирающего табака.

— Про меня… всё.

Я смотрел, как она качала головой из стороны в сторону, не отрываясь, глядя мне в глаза, словно говорила «нет, ты ошибаешься». Черты её лица стали подрагивать, словно воздух над раскалённым горизонтом пустыни. Они изменялись, деформировались, погружались в туман. Лишь глаза отчётливо существовали в потоке моего восприятия. Её глаза. Их цвет менялся, словно расходящиеся по воде круги от брошенного камня. Из серо-голубых они превращались в желтые, карие, потом, вдруг чёрные – цвет радужки слился со зрачком. Мир поплыл в неизвестность. Радуга глаз затмила происходящее вокруг.

— Называй меня Господин, - сказало что-то, словно разговаривало с несуществующим, никчемным и ненужным.

— Как, как? – переспросил Адам.

— Господин – повторило Что-то. Звук падал откуда-то свысока, из облаков, раздражая слух. Совсем не так как раньше, нежно обволакивая со всех сторон, укутывая в пелену безопасности.

— Что за новое слово такое? – наивничал Адам.

— Вот такое вот новое слово, - облако в вышине превратилось в два белых предплечья и скрестило руки на груди неба.

— Что это значит?

Господин возмутился, голос сверху ещё больнее стал врезаться в уши, порождая головную боль:

— Какая тебе разница-то – нечего разговоры разговаривать, пустой болтовнёй заниматься, сказали называть ТАК, значит называть ТАК.

— Хорошо, хорошо, - согласился человек, схватившись за затылок, - как скажешь, так и будет. Но, я, в общем-то, по делу пришёл.

Облако превратилось в ладони, разошедшиеся в сторону по ухмыляющемуся небу.

— Что, опять просить пришёл?!

— Почему просить, разве я тебя когда-нибудь?…

— «Господин», - перебило Что-то, - произноси это слово почаще.

— Хорошо, Господин, - на висках человека от боли выступил пот.

Ладони облаков на небе соединились, словно всплеснули друг о друга.

— Ты же птица гордая, ты же ничего не просишь, ты только спрашиваешь.

Человек не выдержал и в сердцах топнул ногой.

— Да почему ты злишься то?!

— Нисколько, нисколько, - облако превратилось в веер и стало демонстративно помахивать на рассерженное небо. – Короче, не умничай!
– раздражённо прервал Господин, - говори, чего хочешь и проваливай.

Человек стал заикаться от волнения:

— Я просто пришёл…

— Я уже это слышал! – раздражённо лилось с неба.

— Совет пришёл спросить, - мялся Адам. – Не знаю, что с ней случилось, - пожимал он плечами, - не разговаривает со мной, ночами не спит, мечется, боится. А то, тихо стоит у окна и смотрит куда-то в пустоту. Иногда говорит, что хочет сына убить. Любит его очень, понимает, что такое не то, чтобы говорить нельзя, а и мысли такой допускать невозможно. А они, мысли, будто сами собой возникают. Оттого, к ребёнку не подходит, не прикасается. Кормить его нужно, молока просит, кричит, а она тоже в плач. Руками лицо закроет и лишь сквозь слёзы прощение просит у младенца. Я его козьим молоком поить пробовал, но что козье, когда ему мать нужна. Что делать – ума не приложу, – человек развёл руками.