Наступил понедельник – день недели, который придумали очень злые люди. Несмотря на трудности начала, работа спорилась. Я чувствовал в себе подъем сил, мог вращать Землю. В голове всё улеглось. И на сердце, на долбанном сердце тоже стало спокойнее. Мой щенок, пропав в глубинах непознанного, три дня уже не появлялся. Надеюсь - издох. Под конец рабочего дня, когда я у себя в кабинете надевал плащ, собираясь, уйти домой, раздался телефонный звонок.

— Привет.

Черт! Черт! Черт! О, Господи!

— Здравствуй, Женя.

— Ты можешь сейчас приехать ко мне?

— Еду.

Я кинул трубку на рычаг телефона и быстрым шагом вышел из кабинета. Вопрос «что я делаю?» передо мной не стоял. Не стоял, а был просто колом вбит в мою голову, с каждым шагом, кол этот всё глубже и глубже входил в моё «Я», разрывая внутренности. Несмотря ни на что, я шёл. Всё было словно в дыму сгорающих осенних листьев: чего я хочу, что мне нужно, зачем мне туда идти?! Всё напрасно. Ноги вопросов не слушали.

— Знаешь, ты был прав тогда, в пятницу, - сказала женщина, когда я стал на пороге её квартиры.

— Знаю, - я обнял её и поцеловал в губы.

Таймер на DVD плеере зелёными прожилками показывал 23:45. Её голова лежала у меня на плече. Я тихо достал руку. Встал. И при свете неоновых ламп, прорывающемся в окно, стал одеваться. Я решил не будить её. Зачем? Что я мог ей сказать? Или, ещё хуже, каких вопросов ожидать от неё?

В метро я вошёл за пятнадцать минут до закрытия. Домой приехал на последнем поезде. Когда вошёл в квартиру, никто не проснулся. Лена опять спала. Она опять спала. Неужели она не может проснуться, побыть со мной?! Она так мне сейчас нужна?! Она так спасается от меня?! От нас вместе!

На кухне, на столе, в сковороде стояло жаркое, прикрытое крышкой. Рядом записка:

«Всё равно люблю тебя. Жаль, что не ужинал с нами».

Умывая лицо, перед тем как пойти спать, мне захотелось сделать резкий, глубокий, вдох и наполнить лёгкие холодной водой из ладоней. Сразу и до краёв. Чтобы тут же потерять сознание и никогда его больше не найти.

Я всегда был болваном. С самого начала моей самостоятельной жизни.

После занятий в институте я всё чаще стал задерживаться с друзьями. Мы таскались по забегаловкам, пили коньяк, курили анашу и, резонёрствуя друг с другом, думали, что открываем новые непознанные грани человеческой психологии. Мы были круче Айзенков, Маслоу, Фрейдов и Перлзов вместе взятых. Кровь бурлила, гормоны молодости благотворно влияли и на мозг и на все остальные органы и системы. В комнату общежития я стал приходить, а в большинстве случаев, приползать поздно, порой после закрытия главного входа, карабкаясь по балконам нижних этажей. Как не убился, одному богу известно.

Наташа, конечно, жутко огорчалась, но внешне свою взволнованность пыталась никак не показывать. Я понимал, что такая задача ей не под силу. Я видел, как она всё больше беспокоится и замыкается в себе. Я вползал в комнату и слышал.

— Привет, ужин на столе.

Наташа брала в руки книгу и старалась делать вид, что читает. Я не извинялся. Если был ещё способен, молча, садился за стол и принимался за еду. Краем глаза следил за тем, как она смотрит в книгу, глядя в одну точку и не переворачивая страницы. Если способен уже не был – падал, не раздеваясь, на кровать и громко храпел.

Клянусь, мне доставляло удовольствие терзать её подобным образом. Зная, что она будет вести себя так, я нарочно пил, нарочно приходил позже, даже когда ни того, ни другого делать не хотелось. Для себя, тогда, внутри я прикрывался благими намерениями. Я решил, будто таким долбаным поведением помогу ей выплеснуть накопившиеся эмоции, реализовать гнев, агрессию, помогу раскрепоститься, избавиться от комплексов, которые, опять таки, сам ей придумал, помогу стать самой собой, в общем, придумывал себе всякую хрень из неживых слов в качестве оправдания. Жестокого, глупого такого оправдания.

Иногда я догадывался о более реальном положении вещей. Мысленно я часто осуждал её, считая, что ни при каких обстоятельствах нельзя оставлять своих детей, тем более использовать их для достижения каких-либо своих целей, своих собственных нелепых целей. Нельзя совершенно не думать о том, как будет чувствовать себя маленький человечек после того, как ты его бросишь, лишив с детства половины жизни. После того, как он, появившись на свет, узнает, что появился на него не просто случайно, а для того, чтобы мать сбежала из собственного дома и обрекла его (чадо своё) на пожизненное одиночество. Одиночество из-за постоянной, проходящей колючей проволокой через всю жизнь тоски по матери, которую никогда не знал и не видел.

Позже, размышляя о моём отношении к Наташе, я приходил к пониманию, что просто стал бояться её. Я стал бояться, что со мной она может поступить так же, как поступила со своим бывшим мужем и со своим сыном – использовать, а потом оставить в прошлом. Поэтому, в качестве защиты я избрал старый, давно проверенный способ: нападение. Я был напуган тем, что узнал о ней. Я был в панике и поступал ненормально. Я не задумывался над тем, что девушке нужна моя теплота моя, забота, любовь. О том, что человечности она просит от меня молчаливо, я не понимал. Не понял я, что она тогда хотела заново всё начать и рада была бы научиться в ладу с собой жить. С собой и с миром. Мой страх не давал мне понять происходящего и с ней и со мной.