— Но зачем?

— Зачем? Ты считаешь, лучше жить в мире Овец и Баранов?

— Если все будут Овцами и Баранами, то какая разница.

— Уже ВСЕ не будут. Ты когда ни будь думал, что Господин и Змий, давший яблоко твоей матери – есть одно и то же.

— Да!
– вскочил Каин, - да, я действительно так думал. Всё суть одно и то же. Я думал больше: И ты, и Я, и всё, что нас окружает, даже Овцы и Бараны – Господь.

— Но только не говори это Овцам и Баранам, иначе они растерзают тебя. Они не хотят видеть в себе Господа. Они хотят поклоняться Ему. Оставаясь при этом тем, кем себя называют. Они хотят пребывать в страхе. Ибо в страхе есть защита. За страх можно спрятаться, как те золотые рыбки. Они прыснули в разные стороны от моей ноги, и решили, что спасены. На самом деле, возможно одну из них, а может и обеих, сзади, куда они отпрянули, поджидает хищная рыба, которая вспорет им брюхо и наестся их рыбьего мяса. И тогда никакая вечная жизнь не будет иметь значения.

Я лежал на холодном полу и слышал, как чьи-то шаги всё настойчивей, всё громче приближались ко мне. Шаги превращались в грохот, как будто навстречу мне двигалось что-то огромное. Не просто огромное, а двигалась толпа гремящих латами рыцарей из древнего прошлого, настолько древнего и небывалого, о котором можно было иметь представление из Голливудских фильмов эпохи компьютерной графики. Слёзы капали из моих глаз. Я не чувствовал себя ни в стране живых, ни в стане мёртвых. Мои недавние приключения в сумасшедшем мире с невменяемой женой, падчерицей и Натаном Михалкиным, казались из разряда сновидений – нелепых, и совершенно не запоминающихся сновидений. Но ведь когда-то у меня была другая жизнь? Совсем иная.

Мне вспомнился котёнок, которого я видел тогда, сидя в автомобиле рядом с сынишкой. Видел ли я его тогда, или он мне причудился, не имело никакого значения. Сейчас, я чётко вспомнил того слепого, тыкающегося в травинки, мохнатого полуживого котёнка и понял, что я и есть он. И больше всего на свете мне захотелось тепла, прижаться к мамкиной груди, почувствовать теплоту её шерсти, нащупать губами влажный сосок и напиться тёплого, утоляющего голод любви молока. С кем бы я ни был в этой жизни, я был одинок. И никто не мог дать мне ощущение тепла. Я должен был дать его. Но как? Если меня никто не научил этому. А может, я плохо учился? Может мне показывали, а я не смог.

Чем я лучше Наташи, оставившей своего сына ради того, что бы иметь призрачную свободу. Свободу от чего? Свободу, от того, что бы не считать себя несчастным забитым и униженным. Много ли счастья приобрела она, вскрывая себе вены и слыша голос своего сына там, в ванной комнате квартиры города на Неве? Или много ли счастья испытала, когда рассказала мне о прошлом, и я возненавидел её. Возненавидел так, что стал делать ей больно, считая вправе учить кого-то жить, наказывать кого-то за чужие поступки. Разве мало она наказала себя сама?!

Тогда мы всё-таки разъехались с ней по разные комнаты. А потом она перевелась в другой институт. Я думал о ней. Часто думал. Много думал. Женившись, и имея сына, думал. И чувствовал. Чувствовал вину. Какой я мог быть хренов психолог, если совершил подобную вещь. Насколько я вообще был человеком, если поступил так по бараньему. И с кем? С тем кого считал любимой. Не простив, а скорее испугавшись тайны, которую мне же она и доверила.

Наташа закончила плохо. Следы её потерялись где-то в Финском заливе. В начале мая, через месяц после нашего расставания, она вышла на берег. Оставив вещи и записку о том, что бы её не искали, нырнула в воду и поплыла. Спасатели лазали по песчаному дну три дня. Тело не нашли.

И когда похожего на неё человека я увидел в вагоне метро – захотел всё изменить. Захотел прожить жизнь по-новому. Опять же, пренебрегая теми, кого имел. Родными мне людьми. Мой мозг был окончательно, истерзан, раздавлен, разрушен. Вот и пришёл час расплаты.

Шаги всё приближались.

— Папка, папка, - услышал я сквозь полудрёму детский голос, - ты опять здесь. Опять напился. Ну, сколько можно. Вот и книжку-то всю заблевал. Я же люблю тебя, па!

Я открыл глаза и посмотрел на книгу – это был Стэфан Маларме в зелёном переплёте «Бросок камней». Я увидел перед собой моего Рената. Рядом стояла Лена и оттаскивала от меня сына. Мальчишка плакал.

— Папочка, - причитал он.
– Не нужно так, отец. Ведь ты же отец мой. Я люблю тебя пап. – Лена оттаскивала его с силой. Ренат упирался.

— Ну, ты, мля, сегодня совсем перегнул палку, - гудел откуда-то взявшийся Михалкин.

— Может быть, пива и креветок? – спрашивала Женя.

— Не мучай меня, – вливалась в хор Лена.

— Папа, ты не можешь так со мной поступать! – плакала Рената, закрыв руками лицо.

— Засунь себе в задницу эти таблетки, - кричала сумасшедшая Евгения.

— Ты меня любишь? – спрашивала Наташа, протягивая взрезанные окровавленные руки.

И снова мой взрослый сын-кайсяку, который заносит меч над моей головой, чтобы помочь мне. Чтобы не дать сдаться боли.

На улице идёт дождь, тает последний снег своей серой сыростью.

— И я люблю тебя, сын, – тяну я к Ренату руку, замечая, что она испачкана в рвотных массах. В ушах гудят трубы и валторны. Я вижу, как мальчишка плачет, но не слышу его слов. Фигура моей супруги, то ли настоящей, то ли бывшей, то ли несуществующей удаляется, таща, чуть ли не волоком, пацанёнка. Мне страшно. Мне жутко. Что я могу сделать для того, чтобы избавиться от происходящего? Ничего.