И вдруг, трепыхнув крылами, ворона превратилась в старичка-варяга. "Забудь ты о них! Брось эту деву-купаву! Вернись к светлейшему, боголюбивейшему василевсу!.." - стал уговаривать-велеть. "Кто это?.." - спрашивает Яна и робко жмется к Векше. Он ничего не отвечает, тянет девушку подальше от старичка. Пробежали немного, слышат: позади крик, шум. Оглянулись - за ними гонятся мавры, те, что на приеме у царя были, в длинных одеяниях и с накрученными на голове рушниками. И пешие, и на конях, и на тех чудищах горбатых, у которых шеи гусиные, а головы змеиные.

Бежать тяжело, кусты словно растаяли, и пустыня песчаная, раскаленная, бескрайняя протянулась перед ними. Но не останавливаются Яна и Векша, хоть и умываются потом, как водой, все бегут, бегут, держась за руки...

И вдруг пустыня превращается в травянистое поле, а мавры в печенегов. Свистят, улюлюкают, мечут с коней волосяные арканы.

Векше удалось увернуться от их петель, а вот Яна попалась. Тогда он, вспомнив, как спасал Путяту, бросился с секирой, каким-то чудом оказавшейся у него в руках, к Яне и перерубил петлю так же, как и тогда.

Яна бежит к Днепру, где должны быть русские суда, зовет с собой и Векшу, но он еще отбивается, сдерживает печенегов, чтобы дать ей возможность подальше убежать...

Вот она уже исчезла за прибрежным холмом, и сразу же оттуда, от Днепра, доносится тревожный зов рога...

И тут сон его оборвался. Векша раскрыл глаза, слышит: громко гудит ратная труба - будит царскую стражу.

Словно обеспамятел Векша, не помнит, как одевался, как седлал коня, как в дорогу тронулись - все стоит у него, перед глазами Яна и зовет с собой.

О, не зря она к нему во сне приходила! Сердцем, наверное, почуяла, что ему тяжко, стремилась вырвать его из беды...

А может, то сама Русь зовет его к себе, бежать велит? Но где те тропки, дороги, которые домой ведут?!.

Хотя бы туча та грозовая, что виднеется на окоеме, надвигалась побыстрее, ливнем ему голову затуманенную освежила, мысль какую-нибудь спасительную в ней пробудила!

Но проклята, видно, эта сторона, коли и туча небесная ее чурается, третий день на окоеме наливается-синеет, а с места не трогается.

А вгляделся около полудня: не туча то - горы высятся вдали. Не те ли это горы, о которых Сынко рассказывал? Конечно, они, и старичок-варяг говорил, что царь встретится с ханом возле межи болгарской. За ними, верно, и земля болгар начинается. Эх, перемахнуть бы через них...

Колотится сердце, дыхание кольчугу тяжелую распирает, страх его берет, как бы лицо мыслей не выдало...

Въехали в подгорное селение. Царь со своими советниками и служками в хоромину высокую белую вошел, стража его ратная к реке направилась. Разбрелись, кто куда, на лесистом берегу, ра.сселись, кто где, коней поят, моют, сами всласть купаются.

Векша отвел своего коня подальше. Помыл его, сам искупался, надел только сорочку да ногавицы короткие, к поясу меч приладил. Присел и стал украдкой бросать взгляды на купающихся.

Наконец улучил мгновение - шмыгнул в кусты, разросшиеся над самой водой. Нащупал камень, посидел немного, потом швырнул камень в реку и закричал не своим голосом, чтобы спасали его... Раз... другой...

Когда ратные бросились на крик, попятился на четвереньках из тех кустов в лес, вскочил на ноги и что было силы помчался, куда глаза глядят.

"Пусть думают, что я утоп, - лихорадочно билась мысль.- Прибегут, увидят на берегу шлем, кольчугу. А может, и круги еще от камня не угаснут. Долго будут искать, болтаться в реке. А я тем временем успею далеко убежать. Конь не расскажет, он безъязыкий..."

Все бежал и бежал, не переводя дыхания, пока ночь темная не наступила. Под вывернутым бурей замшелым деревом яма с листьями прошлогодними сухими попалась. Зарылся, как еж, меч в руке стиснул. Так и пролежал всю ночь, не выпуская его.

А когда дождался утра, взобрался на высокую сосну, огляделся по сторонам, увидел, где горы синие, и пошел в ту сторону.

Идет, крадучись, прислушиваясь, меж деревьев молчаливых, сквозь кустарник густой продирается. Каждый шорох под ногой кажется ему шумом-криком. Затрещит сушняк под всполошенным зверем - Векша замирает на месте. Не зверь страшит его - людей лихих боится больше, чем зверя. Но встретится с врагом - по-доброму им не разминуться!..

Так и до горы добрел. Стоит она отвесно, небо шпилем щербатым грызет, птице только на нее и взлететь.