– Хорошо, хорошо. – неохотно пробубнили на том конце трубки. – Если под вашу личную ответственность, то, конечно, пусть проходят. но только к вам в кабинет и никуда больше! Вы же все-таки не ребенок, профессор, что у вас вечно за капризы какие-то.

– Это не капризы, а прихоти, – отрезал Гадюкин, передавая трубку лейтенанту Никодимову.

Тот с каменным лицом выслушал распоряжение начальства, кивнул и отодвинулся в сторону, пропуская нас к лифту.

Кнопок в лифте не было. Их заменяла прорезь кар-тридера – Гадюкин вставил туда карточку, и лифт совершенно бесшумно понесся вниз. Мое чувство направления подсказывало, что мы мчимся с огромной скоростью, но все остальные чувства искренне верили, что мы стоим на месте. Прошло секунд пять-шесть, и лифт остановился, опустив нас под землю метров на сто или сто пятьдесят.

– Добро пожаловать в мои пенаты! – весело провозгласил Гадюкин, указывая путь.

Коридор, по которому мы прошли, был белым как снег. Белые стены, белый потолок, белый пол. Эту абсолютную белизну нарушал только ярко-красный робот-пылесос, с чуть слышным жужжанием ползущий нам навстречу. Если не считать этого неразличимого для человеческого уха звука, в коридоре стояла полная тишина.

У двери в кабинет Гадюкина скучали два охранника – молчащие и неподвижные, как стража Букин-гемского дворца. При виде нас они лишь скосили немного глаза, но не шевельнули ни единым членом. Висящая на стене камера – и та проявила больше внимания.

– Слева Виктор, а справа Сергей, – небрежно представил их Гадюкин. – Они тут все время стоят. Не знаю зачем.

У Сергея чуть заметно дернулась щека, но он ничего не сказал.

Войдя в кабинет, профессор Гадюкин первым делом запер дверь, а потом прижался к ней ухом. Постояв так с полминуты, он повернулся ко мне, и в его глазах заплясали крошечные дьяволята.

– Как вы это сделали? – без обиняков спросил он, тыкая меня пальцем в плечо. – Голограмма? Изумительная реалистичность. Но я бы хотел увидеть вас в

природном виде, батенька. Во всей натуре, как говорится. Камер у меня тут нет, не волнуйтесь.

– Олег, ты не мог бы. – виновато попросил Святогневнев.

Я молча повернул камень в кулоне. Улыбка Гадюкина мгновенно разъехалась до ушей, а дьяволята в глазах достали вилы и развели костры. Он принялся радостно ощупывать меня со всех сторон – так ребенок тормошит подаренного ему щенка.

– Да-да, теперь вижу! – счастливо взвизгнул Гадюкин, измеряя мой хвост рулеткой. – Яцхен, настоящий, сомнений нет!

– Эй, – недовольно прохрипел я. – Руки уберите, профессор.

– Да как скажете, батенька, – убрал руки Гадюкин.

Теперь он начал просто тыкать меня во все места длинной палочкой. Даже в глаз потыкал – причем с таким видом, словно так и надо.

– Вы как себя вообще чувствуете, батенька? – заботливо осведомился он. – Кушаете регулярно? Болей в груди нет? А в животе? А в паху? Стул нормальный? Жалобы на самочувствие есть?

На все вопросы, кроме первого, я ответил отрицательно. Болей и жалоб у меня нет, кушаю крайне нерегулярно, а со стулом по жизни проблемы, но к этому я постепенно приспособился.

– Надо же, какой здоровенький получился, – как-то даже слегка разочарованно произнес Гадюкин. – Знаете, я ведь всегда очень внимательно следил за проектом «ЯЦХЕН». Лично не участвовал, но следил очень внимательно, очень-очень внимательно, да-с! Очень интересно было, к чему все это приведет! Как и ожидал – привело к абсолютному бардаку! У нас, батенька, по-другому не получается – менталитет-с!

– Ну, если по-честному, весь этот бардак на «Уране» начался не из-за Олега, – неохотно заметил Свя-тогневнев. – Он вылупился, когда все уже закончилось. ну я же тебе рассказывал.

– Мелочи, Лелик, мелочи! – отмахнулся Гадюкин. – Совершенно несущественные детали! Кстати, подай-ка мне иглу, пробирку и жгут Вы сегодня уже кушали, батенька?

– Угу, – подтвердил я. – А что?

– Да ничего. Не следовало бы. Перед биохимией кушать не рекомендуется. ну да что ж с вами поделать. Согните руку в локте.

– В каком из?

– В любом.

Даже не поинтересовавшись разрешением, Гадюкин сноровисто взял у меня образцы крови и тканевой жидкости. Ему пришлось изрядно попыхтеть, прежде чем он сумел пробуриться сквозь мой чешуехитин, но это препятствие профессора только обрадовало. Он сломал три иглы и еще две согнул – но с шестой у него иаконец-то все получилось. Правда, это была уже не игла, а какое-то хитрое медицинское сверло – по-моему, даже с алмазным наконечником.

Еще Гадюкин попросил нацедить в специальные контейнеры немного хвостового яда и кислотной слюны. Кусочек хитина он тоже отпилил.

– Вот бы ему еще и абляцию сделать. – мечтательно протянул Гадюкин, пряча добычу в шкаф.

– Аря, насчет этого мы не договаривались! – встрепенулся Святогневнев.

– Шучу! – расплылся в улыбке Гадюкин. – Шучу я, Лелик, шучу!

– А что такое абляция? – полюбопытствовал я.

– Да ничего особенного, – отмахнулся Гадюкин. – Не обращайте внимания, батенька, это я просто так сказал, йтотегачески. Хотя, может, все-таки сделаем?