Шрифт:
А вражья конница всё ближе.
Уже слышен храп коней. Видны бородатые лица. Кажется, сейчас наскочат, примнут…
Митя крепко сжимает в руке гранату. Весь он напружинился для рывка.
А справа на бугре вдруг затрещали пулемёты. Сначала один… потом второй… И тотчас же голос Томилина:
— Кто с винтовками, залпом!.. Огонь!
И видно — в казачьих рядах замешательство. Теперь только отдельные всадники несутся напролом.
Снова команда:
— Огонь гранатами!..
Митя вскочил. А ну-ка! Широко размахнувшись, он запустил под ноги коню «лимонку». Получайте, гады! Будете знать, как степь поджигать, колодцы травить… Раз!..
— Ещё гранатами!..
Схватив другую «лимонку», Чапаёнок выдернул из неё кольцо и швырнул навстречу врагу. Получайте на закуску! Два!..
В ту же минуту раздался оглушительный грохот. Взметая вверх глыбы земли, на верхушке гряды взорвался снаряд.
Что-то ударило Митю в спину. Взмахнув руками, он упал навзничь и покатился вниз, под откос.
Он уже ничего не чувствовал и не видел. Он не знал, как одна за другой лавы белоказачьей конницы, встреченные огнём чапаевских частей, поредевшими возвращались вспять.
Он ничего не видел и не слышал. Он лежал тихий, неподвижный, раскинув по траве руки.
Где Чапаёнок?
Шесть часов длился бой. К полудню белоказаки отошли на восток, за город Уральск. И только тогда Алексей хватился Чапаёнка.
— А где же Митя? Чапаёнок где, не видели? — спрашивал он, вытирая потный лоб.
Ещё в самом начале боя убили пулемётчика Стёпу Гаврилова, и Алексей его заменил. До конной разведки Лёшка был пулемётчиком и так умел строчить, что хвалился, будто имя своё может выписывать пулемётными очередями.
Все шесть часов сражения он провёл за пулемётом на высоте.
В бою Алексея ранило в руку повыше локтя. Но Алексей не кинул своего боевого поста — он сам, с помощью второго пулемётчика, наскоро перевязал рану, крепко перекрутил руку жгутом, чтобы унять кровь, и остался возле пулемёта.
Теперь, забыв о своей раненой руке, Алексей ходил и всех расспрашивал: «Где Митя? Не видел ли кто-нибудь Чапаёнка?».
Но никто ничего не мог сказать ему о мальчике.
Никто не видел Митю ни ночью, когда началась тревога, ни утром на рассвете, во время боя, ни теперь, когда бой уже кончился.
— Может, испугался да убежал? — проговорил кто-то из бойцов. — Может, давно сидит где-нибудь в обозе, а ты крутишься, ищешь?
Алексей возмутился: чтобы Митя убежал? Чтобы Митя испугался? Нет, такого быть не может. Разве плохо он знал своего маленького друга?
Единственный, кто видел Митю, — эскадронный Томилин. Он сказал, будто приметил Чапаёнка в самом начале боя, когда на них налетела конница врага.
Алексей пошёл к санитарам, которые с носилками бродили по полю, подбирая раненых. Быть может, Митю уже свезли в полковой лазарет?
— Нет, — ответили санитары, — раненого мальчика не подбирали. И среди убитых тоже вроде не встречали… Постой, самого тебя надо перевязать.
Алексей махнул рукой — подождёт перевязка! — и пошёл вдоль холмистой гряды, на гребне которой чапаевцы отбили первую конную атаку белоказаков.
Он шёл медленно. Внимательно осматривал каждую рытвину, заглядывал за каждый бугорок, раздвигая рукой седой высокий ковыль. Ведь мальчик был маленький, незаметный. Санитары могли пропустить, не увидеть его.
Алексей прошёл вдоль холма и верхом и низом. Много было убитых в этом сражении. Раненых санитары уже унесли. Но Чапаёнка всё-таки нигде не было.
— Митя! — вдруг с отчаянием крикнул Алексей. — Митюшка, отзовись!
И вдруг тихий стон, такой тихий и жалостный, что Алексею показалось, будто трава шелестит, раздался снизу, совсем близко, рядом.
Алексей весь замер. Нет, быть не может… Почудилось, видно.
И вдруг…
— Лё-ша… — совсем ясно услыхал он слабый, как стон, как шелест травы, голос. — Лёша, я тут…
Алексей сбежал вниз с холма, под откос, и в глубокой ложбине, заросшей свежей, не выгоревшей здесь травой, увидел мальчика. Митя лежал чуть живой, крепко прижимая раненую спину к земле, и смотрел на него широко открытыми, измученными глазами.
— Митюшка, друг мой, товарищ!.. — чуть не плача, крикнул Алексей, опускаясь на колени возле Мити.