— Разве это справедливо, Василь Иваныч! Нет, разве так полагается! — Стараясь ничего не упустить, Митя со всеми подробностями рассказал о седле.

Василий Иванович слушал молча. Он смотрел на Митю чуть исподлобья, покручивая рукой светлый пушистый ус. А когда Митя кончил говорить, поглядел на Фурманова:

— Что скажешь, комиссар?

— Вопрос, по-моему, ясен, — ответил Фурманов и протянул Чапаеву карандаш, который держал в руке.

— Ясен, — сказал Чапаев и молча оторвал лоскуток бумаги от какого-то листа на столе, затем, твёрдо нажимая карандашом, написал несколько слов.

— Отдашь эскадронному, — сказал он, протягивая Мите сложенную записку. — Седло у тебя не возьмут.

Помолчав, он ласково провёл по взъерошенным Митиным волосам:

— Молодцом растёшь! Настоящим человеком! Так и нужно… Ну, теперь иди: работать буду. А коли что понадобится, приходи безо всяких.

Быстрее ветра нёсся Чапаёнок через всю улицу к дому, где помещался эскадронный Томилин. По дороге, заметив Алексея, Митя поднял руку, помахал запиской и закричал ликующим голосом:

— Не возьмут! Не возьмут! Записку дал… Василий Иваныч!

Эскадронный Томилин встретил Митю сурово. Но Митя без лишних слов протянул записку и сказал:

— Прочтите!

— Ещё чего!.. — сердито огрызнулся эскадронный, но, развернув записку и увидев подпись, сразу примолкнул.

А в записке было вот что:

«Эскадронному Томилину приказываю не брать седла и впредь так не поступать. Чапаев».

На рассвете Чапаевская дивизия прибыла эшелонами из Уфы на станцию Богатая и сразу приступила к выгрузке. Повыбрасывали вещи, свели по скрипучим сходням застоявшихся коней, выкатили пулемёты, свезли с открытых платформ орудия. Спустя короткое время вагоны уже стояли пустыми и притихшими, а бойцы построились, готовые тронуться в путь.

Двести вёрст от станции Богатая до Уральска предстояло пройти напрямик через степь ускоренным походным маршем, с короткими привалами.

У железнодорожной платформы, возле станционных домиков, ещё слышны были повзводная перекличка, шум, нетерпеливое ржанье коней, отдельные выкрики команды, а передовые части уже вступали в приуральские степи.

Третий эскадрон командира Томилина шёл впереди, с конной разведкой в голове. Чапаёнок, покачиваясь в седле, ехал возле Алексея Новикова. Лохматый конёк Мити шёл бок о бок с гнедым скакуном Алексея.

Степь была кругом. Далеко, куда хватал глаз, тянулись пожелтевшие от солнца травы. Ни людей, ни жилья впереди. Только высоко в небе парили коршуны.

Это случилось на второй день похода. С юга налетел ветер. Чуть прошумел, пронёсся, еле приметный, горячий, и принёс с собой горьковатый запах дыма.

Чапаёнок потянул носом и зажмурился. Дымный запах сразу напомнил ему почти забытую жизнь с отцом в городе Балакове.

После зимы они всегда убирали маленький дворик, сгребая мусор в кучу. Куча поджигалась, и это, конечно, делал он, Митя.

Он любил смотреть, как жёлтый язычок пламени, почти прозрачный на свету, облизнув сухие травинки и прутики, вдруг жарко вспыхивал, а из самой серёдки кучи поднимался густой сизый дым.

Но здесь, в степи… откуда быть дыму в степи?

Митя ещё раз потянул носом, придержав коня, чтобы лучше принюхаться. Да, пахло гарью! Пахло точь-в-точь как весной, когда они с отцом жгли мусор и сухую, прошлогоднюю траву.

Митя кликнул Алексея. Тот сидел, понурившись, опустив голову к шее коня. Его, как и всех бойцов, томила нестерпимая жажда. Отступая, казаки засыпали землёй степные и станичные колодцы или заваливали их падалью. Иногда вода в них бывала отравлена. Воду приходилось возить издалека, за несколько десятков километров, с железнодорожных станций. Её там брали из глубоких колодцев, и была она там холодна и вкусна, но здесь каждому доставалось так мало — всего по нескольку глотков тёплой воды. И после того как пересохшие губы вытягивали из кружки последние капли воды, пить хотелось ещё мучительнее, нестерпимее.

— Лёша, — проговорил Чапаёнок, — чуешь? Ты подыши, носом подыши.

И Митя, сморщив облупленный от солнца нос, шумно задышал.

— Как следует подыши, Лёша… Чуешь?

Алексей сразу повернул нос по ветру и, по примеру Мити, громко засопел, вдыхая и выдыхая воздух.

— Правда, гаревом несёт… — растерянно и с недоумением проговорил он и ещё раз, расширив ноздри, подышал носом. — Твоя правда… так и есть — несёт!

— Несёт, несёт! Уж я сразу почуял.