Поправляет обившуюся этикетку.

Он берет меня под руку и быстро подводит к маленькому полотну:

— «Село Хмелевка». Здесь пекли хлебы, растили хмель, варили брагу, готовили всякую снедь для Стеньки Разина и его ватаги. Вот там, за бугром, в протоке Волги, ставил атаман свои струги подальше от глаз царевых слуг. Густой лес на берегах укрывал буйную братию.

Солнце расцветило волжские просторы.

Село прилепилось к берегу великой реки. Село как село. Но как по-новому заговорил этот незамысловатый пейзаж в лучах старого сказания!

— Много, много легенд таит в себе русская земля. И они звучат в именах озер, сел и рек.

«Река Царевна».

Половодье. Любимая тема художника. Зеленая пойма. В тихих водах плавают сиреневые, розовые облака, пушистые купы цветущих верб. Пейзаж написан будто с птичьего полета.

Впечатление, что и мы парим над зачарованным краем.

— Здесь плыл когда-то Петр Первый. Искал пригодный северный путь для флота.

И вот именно тут его застигла весть о рождении дочери.

На радостях царь повелел наименовать реку Царевной.

Так гласит предание.

Мы будто летим над причудливо изрезанной островами поймой. Внизу одинокий рыбак. К небу тянется дымок костра. Еле дрожат ветки осин. Весна.

Гулко звучат наши шаги по пустым залам.

«Розовый вечер».

Зима. Скрипят полозья саней. Похрапывают косматые лошадки.

Бегут по розовому сияющему снегу лиловые тени.

На бледно-зеленом закатном небе румяная луна. Вечереет.

— А ведь розовый — как горит? — спрашивает Ромадин. И вдруг вынимает белый листок.

В родных местах Есенина. Фрагмент.

Складывает его вчетверо. Обрывает один угол. Потом, загадочно улыбаясь, разворачивает бумажку.

Посреди листа — ровный кружок, размером с ноготь. Художник, продолжая улыбаться, подносит его к холсту и прислоняет к пылающему розовому снегу.

И… о, чудо! В белом оконце — шероховатая масляная краска сизого, почти серого цвета.

— Ну как? — щурится Ромадин.

Я молчу. Много я слышал об опытах художника Крымова — великого мастера тона.

Он любил показывать ученикам светосилу в своих картинах. Зажигал спичку и подносил ее к полотну, сравнивая силу света огня и светосилу живописи. Но это было…

А сейчас я увидел новый чисто ромадинский предметный урок — как сложен истинный цвет в станковой живописи. Как порою глубок тон даже в кажущихся ярких и светлых местах. Как неуловимо сложен цвет.

Я подчеркиваю, станковой живописи в отличие от декоративной или монументальной живописи. Станковая живопись требует мастерства особого…

Цвет такой картины не имеет ничего общего с локальной открытой краской.

Колорит станковых полотен симфоничен. Он плод непрестанного труда и наблюдений.

Близится час вернисажа. Ромадин волнуется…

«Художник П.А. Федотов».

Зловещий кривой серп месяца заглядывает в темное полукружие окна. За маленьким мольбертом, согнувшись, сидит Федотов. Перед ним начатый холст.

Далеко за полночь, догорает свеча, а он, позабыв про все, пишет, пишет…

Огромная тень на стене повторяет движения руки мастера. Мерцающий, коптящий свет выхватил из мрака убогую постель, гипсовые пыльные антики, нехитрую утварь.

Неистовый Федотов пишет. Из прихожей доносится храп верного Коршунова. В этой нищете, хаосе и мраке рождается новая картина.

Вопреки нужде, голоду, наступающей тьме…

Правда, художник будет сломлен, его ждут безумие и смерть… Но вечно будут жить его творения. Таким мы видим его на картине Ромадина.

Художник П. А. Федотов.

Станковая живопись.

Александр Иванов, Федотов, Суриков, Серов, Левитан. Каких нечеловеческих усилий требует она порою от художника! Отдачи целиком, без остатка, без компромиссов.

Но зато какое истинное счастье, какое полное удовлетворение дарит она творцу!

«Умба-река».

Свинцовая, синяя, злая. Белопенная. Она ярится не зря. Трудно преодолеть пороги на пути к Белому морю. А море рядом. Ревет река, ворочает огромные валуны, грохочут камни. Ветер гнет ель, срывает клочья пены с гребней волн. На берегу село Умба. На высоком крутояре сосновый лес.

— Дикие места, — произносит подошедший Ромадин. — Медведей полно, а волков вот нет.