Кока…

Деревня в горах.

Так зовут все и в Тбилиси, и в Грузии Николая Юльевича Игнатова.

Кажется, что никому не приходит в голову, что он не юноша, что он лауреат Государственной премии СССР 1974 года за монументальные росписи «Песнь о Грузии» в Пицунде и «Посвящение Пиросмани» в Тбилиси, уважаемый художник..

Кока! Этим сказано все.

А это значит, что он хороший, добрый парень. Чудесный друг. Товарищ верный и твердый.

А главное, что он молод!

Высокий, стройный, он очень подвижен и юн. И только ранняя седина да глаза, огромные, то задумчивые, то лукавые, то острые и жесткие, подсказывают нам, что перед нами характер сложившийся, недюжинный, яркий, сложный.

Мы идем с Кокой по Майдану — старому Тбилиси. Кривая улочка. Узкая. Горбатая, она еле ползет в гору. Блестит влажный булыжник. Фонари.

Здесь, по этим древним камням, бродил Нико Пиросмани.

Узкий тротуар. Судачат соседки. Над ними шатер из бронзовых веток винограда. Резная решетка. За ней детвора учит уроки.

На фоне закатного неба острые зубцы. Руины крепости Нарикалы. Стертые каменные ступени.

Мы выходим на площадку у церкви Бетлени.

— Вот мой старый город! — восклицает Кока. И спрашивает вдруг: — Похоже?

Внизу панорама. Розовые, красные крыши.

И снова я вижу теплые ладони города, раскрытые, готовые принять тебя.

На фоне темной зелени оранжевые, золотые тяжелые плоды хурмы.

Сады, сады. Тишина.

Где-то внизу зажигает первые огни огромный город, шумят машины. Здесь островок старины.

— Немало было курьезов со мной, когда я писал «Посвящение Пиросмани», — вдруг проговорил Кока. — Ты не знаешь, как тбилисцы любят свой город. И вот я пишу, а ко мне подходит пожилой дядя и говорит, глядя на роспись в зале приемов:

«Слушай, Кока! Где мой дом? Вот улицу я узнаю. Эго улица Ираклия Второго. Вот ясно вижу соседский зеленый дом. Узнаю его. А моего дома нет, а он должен быть здесь, рядом».

И он показывает мне место.

Ричард III.

Долго я пытался его убедить, что эту утицу на панно я придумал.

Что на самом деле ее нет, что это фантазия.

Он ушел разочарованный и разобиженный.

Еще один из многих зрителей, приходивших каждый день поглядеть, а заодно и посоветовать мне, как писать, — продолжил рассказ Кока, — сделал мне серьезный упрек.

«Разве Кура такая изумрудная? — сказал краснолицый толстяк. — Она ведь совсем другого цвета, более тусклого».

Я пообещал ему пойти и поглядеть на Куру.

Хотя точно знал, что в моем любимом городе река Кура должна быть именно такая — бирюзово-изумрудная.

Но совсем невероятной была встреча со зрителем, который назвался поэтом. Он был молод, хмур и небрит. Окинул глазами уже почти совсем оконченную роспись и мрачно спросил:

«Где кладбище? Почему не вижу?» Я, наверное, растерялся.

И он ушел, уверенный, что кладбище будет.

Я писал «Посвящение Пиросмани» больше года. Много, очень много людей перевидел и очень благодарен им за добрые советы.

Хотя не обходилось и без юмористических сценок.

Как-то в большой зал приемов, где я писал, пришел знакомый буфетчик.

Был жаркий день, и он все время вытирал пот.

«Кока, ты мне друг?» — взял он сразу быка за рога.

Я со всем мне пылом заверил его в вечной дружбе.

«Нет! — печально воскликнул буфетчик и вытер пот. — Почему ты не нарисовал духанщика с моим лицом на твоей большой картине?»

Он снова достал платок и долго не отнимал его от глаз.

Я пытался растолковать ему, что из всех сотен людей, которых написал на картине, нет ни одного с портретным сходством. Что все они мною придуманы.

«Только теперь я понял, что ты мне не друг, Кока. Тем более ты должен нарисовать мой портрет на этом холсте. Я ведь старый тбилисец. Сколько лет сижу в буфете…»

— Эх, — подумал я, — родился бы ты раньше, старый добрый Пиросмани с удовольствием запечатлел бы тебя с кувшином вина в руке…

Легенда о Золотом руне. Фрагмент.