Старшая внучка Тоня завороженно слушает бабушкины рассказы. За окном виден причал Соленого Займища. Черные востроносые рыбачьи лодки. А дальше необъятная серебряная от солнца Волга и, как муха в молоке, — малыш буксир.

На лавке сидит ухоженный хозяйский кот, воспитанный, вскормленный на волжской рыбке. Он глядит в упор на художницу, видно, ждет часа, когда Арнольд сделает душистый шашлык из барашка и угостит его.

«Волжане».

На этом небольшом холсте изображены те самые молодожены, в будущем доме которых жила бригада художников…

Открытые, добрые лица. Особый, волжский, напоенный ветром и солнцем легкий золотистый загар лиц, и поэтому так своеобразно глядятся выгоревшие русые волосы, поэтому так мягко отражается небо в ясных глазах молодых.

Лето. 1982.

Художница взяла фигуры крупно. Форма живописи обобщенна, монументальна. Живописец не скрывает своей любви к этой красивой и славной паре.

Широко написан фон картины-портрета: село на Крутом Яру и простор великой русской реки.

«Банный день тети Маши».

Соленое Займище. Деревянные избы, украшенные затейливой резьбою. Узорчатые, кружевные наличники окон. Резные солнца на фасадах домов.

На скамеечках у изб чинно беседуют старухи. По стенам сараев развешана и вялится серебряная волжская рыбка.

На переднем плане — тетя Маша. Величественная, распаренная, в белом платке. На полном плече ее вышитое полотенце.

Не спеша, с чувством заплетает она тугие дочкины косы, еще влажные после бани.

Неспешным, но каким-то очень основательным и устойчивым укладом пронизан этот своеобразный холст. Московская художница откровенно восхищается пластикой этих детей Волги — сильных и наполненных неистребимым жизнелюбием.

В этих полотнах впервые Елена Романова заявляет о себе как недюжинный живописец и рисовальщик, способный не только отражать красоту внешнего мира, но и проникать в сложный духовный мир полюбившихся ей людей.

Есть еще одна черта, присущая творчеству молодого мастера. С самых первых шагов живописец понимает монументальность не как некое необходимое огрубление формы, столь модное в последнее время, а старается выразить в формах обобщенных пластичность окружающего мира.

Раскрывает гармоничность духовного облика человека.

Может быть, не всегда это доведено до конца в цвете, но думается, что это преодолимые трудности роста.

— И вот наступил пятый курс, преддипломный, — рассказывает Лена, — и я поехала в Каргополь Архангельской области. Русский Север… Он пленил меня своей строгой красотой.

Я жила дипломом, носила в душе лишь диплом, собирала материалы, копила запас впечатлений.

Лена вдруг уходит, и вскоре пол комнаты расцветает от рисунков, этюдов, эскизов.

— Река Чурьега. Село Ошевенское.

Портрет актера В. Золотухина.

Здоровый уклад, простые нравы. Крепко сколоченные люди дали и мне то внутреннее здоровье и чистоту, которая так необходима художнику.

Я много ездила, собирала и наблюдала.

На нас с этюдов и эскизов глядят осанистые старики, молодые статные женщины, белобрысые вихрастые мальчишки.

— И вот наконец наступила долгожданная пора диплома. Его у меня здесь нет, да он, впрочем, сюда бы и не влез по размеру. Все-таки холст — три с лишним метра по ширине.

Тут Лена вновь открывает заветную папку и после некоторых поисков достает фотографию.

Диплом «Русская мать».

В эту монументальную роспись вложен огромный труд молодого художника. Не девичья — зрелая рука мастера создала эту многофигурную композицию. В ней весь опыт наблюдений, вся многолетняя школа.

Более тридцати фигур в рост написала Романова.

И это не просто натурщики, одетые в нужные костюмы. Это характеры, сильные, честные, прямые. За длинным столом родичи. Стар и млад. Все он, как цветы к солнцу, обращены к матери. Группы скомпонованы сложно и пластично.

Фон — отягощенные плодами яблони — подчеркивает лейтмотив полотна. Роспись оставляет ощущение радости жизни и редкой духовной чистоты.

— Нас, дипломников монументального факультета, было немного. Но это был поистине интернационал: немец Инго Санднер из Дрездена, москвичка Лена Тупикина, Батын Болд из Монголии, Николай Чаругин из Уфы, Лионель Анхель Веларде из Перу и я. Было очень торжественно.

За большим столом — академики, живописцы, скульпторы, графики.

Клавдия Александровна Тутеволь волновалась не меньше нас. Но она очень сдержанный человек. Ведь за годы учебы я ни разу не слышала от нее большой похвалы.