– Нет вины – значит, неподсуден.

– Неподсудны потому, что вас прикрывают, – зло отрезал Корнеев. – Такие покровители, что развалят любое следствие.

– Так что же делать? – осведомился Захаров.

– Во внесудебном порядке! – ответил Корнеев, сузив глаза. – Стрелять, как бешеных псов!

– И вы стреляете.

– Стреляем! Нам государство доверило, и мы эту чертову работу выполняем. Собрали сведения, определили степень вины, и никакого суда после этого не надо.

– Сами же и приговор выносите? – усмехнулся Захаров.

– Не мы.

– А кто?

– Не знаю. Есть люди, за кем – последнее слово.

– И кем же ты в этой бригаде?

– Я расстрельщик.

– Последнее звено в цепочке, да?

– Да. Привожу приговор в исполнение.

– Палач, – определил понимающе Захаров.

– Расстрельщик, – поправил его Корнеев.

– Разницы-то нет.

– Разница есть.

Захаров устало прикрыл глаза. Было заметно, как стремительно тают его силы.

– Тебе самому не страшно? – внезапно спросил он.

– Что?

– Делать то, что делаешь.

– Я выполняю работу. Она не хуже и не лучше других.

– Ну почему же? – вяло парировал Захаров. – Моя работа была поспокойнее. Крови меньше.

– А грязи больше.

Захаров открыл глаза и вроде бы задумался.

– Да! – упрямо произнес Корнеев. – Государство имеет право себя защищать! Любыми доступными ему методами. Раз вокруг беспредел и справиться с врагами сложно, тогда все методы хороши, как в условиях военного времени. Процент подонков резко вырос. Терапевтические средства не помогут. Значит – хирургия.

– Отстрел, – поправил Захаров.

– Отстрел, – согласился Корнеев.

– Я чувствовал. Видел, как наши уходят один за другим.

– Ковровое бомбометание, – усмехнулся Корнеев. – Чтоб места живого не осталось.

– Да, хорошо вы наши грядки проредили.

– И Базылева, – подсказал Корнеев.

– Что – Базылева? – Захаров прикрыл глаза, а по лицу его ничего нельзя было прочесть, там осталась одна только боль и сознание близости смерти.

– Базылева ведь мы завалили, – уточнил Корнеев.

Ему сейчас очень хотелось услышать правду.

– Завалили? – нетерпеливо повторил вопрос.

– Пошел к черту! – слабо отмахнулся Захаров.

– Завалили, – сказал Корнеев. – А тот, которого ты вчера привез, – подставка. Я сразу понял.

– Почему?

Захаров все не открывал глаза. Но было видно – ждет ответа.

– Я, когда с ним разговаривал, назвал уменьшительное имя базылевского сына. А для него это оказалось пустым звуком. Он никак на него не прореагировал.

– Вот сука, – бесстрастно произнес Захаров, и непонятно, относилось ли это к попавшему впросак лже-Базылеву или же к ушлому Корнееву.

– А теперь вот ты его убил.

– Кого? – не понял Захаров.

– Типа, которого выдавали за Базылева. Он стал не нужен, вот ему череп и проломили. Кровищи-то сколько – и в комнате, и по коридору. А говоришь, крови на тебе мало.

И тут Захаров открыл глаза. Взгляд был уже туманный.

– Крови на мне, Вадим, по самую шею.

Это были последние слова, которые он произнес на зыбкой границе жизни и небытия. Пытался сказать еще что-то, но из груди вырвался лишь глухой клекот. Потом затих. Пульс уже не прощупывался. Корнеев закрыл покойнику глаза.

Тихомирова он нашел в одной из дальних комнат. Тот сидел на стуле, бездумно глядя в пространство перед собой. Перед ним на столе лежал пистолет. Корнеев подошел и рядом положил второй, захаровский. Положил со стуком. Тихомиров вздрогнул.

– Он умер. И перед смертью во всем признался.

Самое главное еще не было сделано, и он исподволь готовил Тихомирова.

– Возьмешь с собой захаровский пистолет. Из своего ты уже стрелял; если где ненароком остановят и при проверке учуют запах пороха – возникнут проблемы.

Тихомиров никак на это не отреагировал. Сидел истуканом, будто неживой. Корнеев вздохнул, взял его пистолет и спрятал в карман.

– Боря! – позвал.

– Давай поговорим чуть позже, – попросил Тихомиров. – Сейчас я не могу.