Лично я работал, покидая находившийся этажом выше рабочий кабинет два или три раза за вечер, чтобы бросить в общую беседу слово, как путник, оказавшийся на берегу реки, кидает в воду ветку.

И беседа уносила это слово, как речной поток уносит все, что в него попадает.

Затем я возвращался к себе на третий этаж.

И вот однажды друзья сговорились вытащить меня из рабочего кабинета дней на пяток, чтобы поохотиться и отвлечься от работы.

Наш друг Жуаньо сообщил из Сен-Юбер-ан-Люксембурга, что в арденских лесах появилась пропасть зайцев, косуль и кабанов.

Приглашение его было соблазнительным, во-первых, потому, что давало возможность встретиться со старым другом, а, во-вторых, тем, что было бы интересно пострелять зайцев, косуль и кабанов.

Организацией охоты занялись Шервиль, полковник К*** и Этцель.

Я обещал присоединиться к ним.

И вот однажды, при очередном появлении среди гостей, я увидел на столе свое ружье марки «Лефоше-Девиси», ягдташ, огромное количество гильз и кучу всевозможных зарядов.

– Что это за выставка? – поинтересовался я.

– Как видите, это ваше ружье, извлеченное из чехла; вот это ваш ягдташ, извлеченный из шкафа; а это ваши заряды, извлеченные из ягдташа.

– И зачем, разрешите узнать?

– Сегодня 1 ноября.

– Допускаю.

– Послезавтра будет 3 ноября.

– Скорее всего.

– 3 ноября – день святого Губерта!.. А это значит, что мы вас совращаем, увозим и – хотите вы этого или нет! – заставляем охотиться.

Когда мне говорят об охоте, в душе моей вдруг возникает некий огонек, словно таившийся под слоем золы.

Дело в том, что до того, как я приговорил себя к литературной каторге, охота была моим основным, я бы даже сказал, единственным развлечением.

О той жизни я сохранил лишь два воспоминания.

Одно из них связано с охотой.

– Черт побери! – воскликнул я. – Ваше предложение страшно соблазнительно!

– Жуаньо сообщает о начале охотничьего сезона. Точнее, он написал об этом Этцелю. Этцель же, естественно, не ответил, и теперь у нас есть шанс нагрянуть к нему, как снег на голову!

– К Жуаньо… пожалуй…

– Тогда в чем дело?

Я ушел и спустился с пером в руке.

– Увы! – это единственное оружие, каким я теперь пользуюсь. И охочусь лишь за мыслями. А этой дичи с каждым днем становится все меньше.

– Бросьте вы это перо и поедемте с нами!.. Это займет не больше трех дней: день туда, день обратно и день на охоту!

– Звучит убедительно.

– Ну так решайтесь!

– Я готов, если… если ничего не случится.

– А что может случиться?

– Кто его знает?.. Но только за полтора года, что я здесь, меня уже не раз приглашали на охоту: князь Де Линь в Белей, господа Лефевр в Турней, Букье в Остенде. Я купил две лицензии по тридцать франков каждая, что пять франков дороже, чем во Франции. И что же? Ни Остенде, ни в Турнейе, ни в Белейе я так и не побывал.

– Почему?

– Да потому, что всякий раз что-то мешало…

– Но теперь, кажется, ничего неожиданного произойти не может?

– Если бы…

– Так помолитесь святому Губерту! Пусть защитит и нас от этих самых неожиданностей!

Идея воззвать к святому принадлежала Шервилю.

И вот, словно святой из всей фразы уловил лишь ее конец и захотел продемонстрировать свое могущество, в парадную дверь вдруг позвонили.

– Все правильно, дети мои! – воскликнул я. – Почтовое время!

Жозеф – так звали моего слугу – пошел открывать.

Он был бельгийцем; бельгийцем в полном смысле этого слова, то есть человеком, видевшим в каждом французе своего естественного врага.

– Жозеф, – сказал ему вслед Этцель, – это письмо из Парижа. Порвите его.

Слуга появился через пять минут. В руках он держал огромный конверт.

– Почему вы не сделали того, что я вам велел, Жозеф? – спросил Этцель.

– Это не письмо, сударь, – отвечал тот. – Это телеграмма.

– Час от часу не легче! – воскликнул я.

– Похоже, что охота срывается, – с сожалением произнес Шервиль.

– Друзья! – сказал я. – Вскройте конверт… и сами решите, что мне делать.