Мы выбрали «Трех королей», дорогой Дюма, потому… потому что выбирать было не из чего.

Теперь, с вашего позволения – топографический очерк постоялого двора.

Я буду краток.

Заведение состоит из трех помещений.

Первое: кухня; она же является спальней хозяина и его семейства.

Второе: зал для посетителей, представляющий собой закопченную комнату с низкими потолками, с двумя столами и несколькими дубовыми табуретками, отполированными скорее задами, чем рубанком.

Третье помещение было чем-то средним между скотным двором и конюшней; кроме лошадей, там находились ослы, коровы и свиньи.

Когда утром нам показали зал для гостей – объяснив, что это единственное место, где мы могли бы поесть и поспать, – то со свойственной охотникам беспечностью мы сказали:

– Что ж, у камина, с бокалом пунша и тремя матрацами ночь пролетит быстро!..

Лишь когда началась наша ночь, мы поняли, какими долгими иногда бывают ночи.

Точнее тогда, когда огонь в камине начал угасать, когда опустела бутылка можжевеловой водки, когда мы узнали, что, кроме матрасов, на которых спал хозяин, его жена и трое детей, других не имелось.

К чести хозяина замечу, что он добросовестно отстоял ночную вахту в готовности по мере сил и возможностей удовлетворить пожелания господ парижан.

Пока длился более или менее приличный ужин, веселье держалось.

Пока в бутылке оставалась влага, беседа не утихала.

Пока горел огонь в очаге, французское остроумие время от времени еще разбрасывало по сторонам свои яркие искры.

Но вот беседа угасла.

Мы стали думать, как бы устроиться со сном.

Оглядевшись, нашли подходящее место и худо-бедно как-то заснули. Слышалось лишь тиканье деревянных напольных часов, украшавших один из углов зала.

Внезапно они закачались и раздался ужасный скрежет цепи и шестеренок. Затем часовой молоток одиннадцать раз обрушился на звонок.

Все проснулись.

– Что за дьявольщина? – чертыхался полковник.

– Что это? – спросил я.

– Кажется, нас ожидает веселенькая ночка, – предположил Этцель. – Вдобавок ко всему здесь явно не жарко… Шервиль, вы самый молодой и красивый. Позовите хозяина.

– Зачем?

– Пусть подбросит пару полешков! Если нельзя постоянно пить и беспрестанно есть, то тепло поддерживать надо все время…

Я встал, подошел к двери и крикнул хозяина.

Тут, дорогой Дюма, я заметил картину, на которую прежде не обращал никакого внимания и которая оставила бы меня совершенно равнодушным, окажись я и мои товарищи в менее неуютном, чем тогда, положении.

Но когда человек погибает – то ли от неумения плавать, то ли от скуки – он хватается за все, что попадает под руку.

Я погибал от скуки и ухватился за эту картину.

Подойдя к ней, я нахально потребовал свечу и поднес ее к сему произведению.

Это был рисунок гуашью на доске – из тех, что делают в Спа. Он был вставлен в рамку, некогда золоченую, но за долгие годы почерневшую от пыли и копоти.

На нем был изображен святой Губерт в окружении облаков.

Святого можно было узнать по традиционному рогу и по стоявшему пред ним на коленях оленю с крестом, излучавшим свет.

Святой занимал верхний правый угол.

Олень – нижний левый.

Все остальное пространство отводилось пейзажу.

На фоне этого пейзажа был изображен человек, одетый в зеленую куртку, бархатные гольфы и большие охотничьи гетры. Он бежал, а за ним скакало животное, которого можно было с одинаковым успехом принять за небольшого осла и за очень большого зайца.

– Господа, – сказал я, сняв картину и положив ее на стол, – конечно, разгадывание ребусов не самое интересное занятие, но когда умираешь от безделья – лучше разгадывать ребусы, чем злословить по поводу ближнего своего.

– Не нахожу, – заметил Этцель.

– Что ж, займитесь поношением ближнего и постарайтесь преуспеть!.. А мы с полковником займемся ребусом.

– Я пас. Разгадывайте сами.

– Итак, судари мои, что мы имеем? Мы имеем осла или зайца, 3 ноября

178… года гнавшегося за охотником.

– О! – воскликнул появившийся хозяин. – Эта картина изображает моего деда!

– Как? – спросил Этцель. – Вы являетесь внуком святого Губерта?

– Нет… Я внук Жерома Палана…

– А это кто?

– Это тот, кто со всех ног удирает от зайца.

– До сих пор, любезный, нам доводилось наблюдать только зайцев, убегавших от охотников. Теперь же мы видим охотника, улепетывающего от зайца… Это просто потрясающе!