— Люк, по-моему, меня уже больше не слепить никогда, — простонала Кэрри, когда они, обессиленные, приходили в себя после потрясения.

— Не-ет, я тебя склею снова, иначе как же мы сможем получить удовольствие? Так ты выйдешь за меня замуж?

— Обязательно, Люк. — Кэрри закрыла глаза, помолчала, потом открыла их. — За тебя, Люк, не за пастора. Пастору нужна жена другая.

Люк любовался ею и ответил не сразу.

— Браки заключаются на…

— Небесах, — закончила за него фразу Кэрри. — Эту банальность я уже слышала.

— В жизни случается то, во что ты веришь, — бросил он, пристально глядя ей в лицо. — И мы с тобой обязательно будем вместе. Вот увидишь.

— Люк, всякий раз, поднимаясь на кафедру, ты видел за эти годы сотни лиц. Женских лиц, — уточнила Кэрри. — Неужели ты не видел лица, которое…

— Я жаждал увидеть твое лицо. Я верил, что увижу его. Теперь ты понимаешь, что значит верить?..

Пол самолета ушел из-под ног, и Кэрри показалось, что вино устремилось обратно. Она прижала руку к губам.

— Мы попали в яму, — услышала она мужской голос и, повернув голову, увидела, словно впервые, своего соседа.

— Кажется, со мной это случилось чуть раньше, — заметила Кэрри и допила остатки вина. — Простите, — спохватилась она, — у меня был долгий разговор с собой. А это так, отголоски. Простите.

Сосед ухмыльнулся и кивнул.

— Всегда приятно поговорить с умным человеком, — пробурчал он себе под нос.

Однако Кэрри пропустила бородатую шутку мимо ушей. Она снова услышала голос Люка, но не такой, как с церковной кафедры.

— Ты зря не хочешь обвенчаться со мной сразу. Мы бы отправились на медовый месяц в одно прелестное местечко.

Глаза его хитро блеснули, и Кэрри почувствовала, как по коже поползли мурашки, а внизу живота стало горячо. Она уже знала, что такое этот Люк в постели. Их первая ночь перед отлетом из Лондона, положившая начало их близости, была фантастической. То, что Кэрри испытывала прежде с мужчинами, не шло ни в какое сравнение. Если бы не опасение, что ее слова прозвучат богохульством для ушей священнослужителя, то она сказала бы, что та ночь была божественной.

Люк был сильным, умелым, изобретательным, а то, что он принадлежал к доселе неизвестному Кэрри кругу людей, совершенно закрытому для нее и потому вызывающему любопытство, давнее и неосознанное — она относилась к священникам как к чему-то вроде музейных экспонатов, — придавало чувствам особую остроту.

— Кэрри, ты такая сладкая, — шептал Люк, — я понял это сразу, как только увидел тебя. Ты была в топике, под которым торчали соски.

— Это от холода, — смеялась она, — в тот день, когда я повела вашу группу к Букингемскому дворцу, погода испортилась.

— Я помню, как поднялся ветер и подхватил с газона лист, упавший с падуба, и бросил тебе прямо на грудь. Ты отлепила его, и я снова увидел твои жаждущие соски…

— Они жаждали тепла.

— Я это понял и мысленно пообещал себе, что согрею их.

Люк припал ртом к поднявшемуся соску. Его губы были влажными и горячими, но Кэрри чувствовала, как сосок затвердел, а второй ревниво требовал внимания и тоже твердел…

Люк оторвался от соска и накрыл губами другой. Кэрри почувствовала, как огненная лава растеклась по ее нутру — она покатилась от груди ниже, ниже, заполнила живот, по которому прошел трепет, потом эта огненная лава устремилась между бедер и потребовала выхода.

— Сейчас, сейчас, не спеши, — шептал ей Люк.

Кэрри не понимала, с чем ей не спешить, ее живот сотрясался от конвульсий, и тогда Люк резко раздвинул ее ноги и вошел в нее. Кэрри показалось, что он тем самым открывает выход огненной лаве, хотя, казалось бы, напротив, он перекрывал ей путь. Но Кэрри не ошиблась, лава отступила и стала медленно испаряться, превращаться в туман, который застилал разум, и в его тенётах запутались обрывки мыслей.

Кэрри казалось, что ее тела больше нет, что она воспарила и откуда-то с высоты смотрит на происходящее. Люк вздымался и опускался над ней, она растворялась в нем с каждым движением, слышала свои стоны, его дыхание, вздохи гостиничного матраса…

А потом ее снова затопила лава, но это, знала Кэрри, уже не та, которая была в ней прежде. Та испарилась, чтобы уступить место этой, излившейся из глубин Люка.

— Еще, еще, еще, — рыдала Кэрри, — не останавливайся! — О-ох…

А потом, наконец придя в себя от потрясения, Кэрри заметила:

— Никогда не думала, что пасторы на такое способны.

Люк засмеялся.

— Ты думаешь, что имела дело с пастором? Ты имела дело с мужчиной. — Его глаза стали почти черными от тени, которую отбрасывала темно-зеленая занавеска на окне. — Тебе понравилось, я знаю.