— Ты здесь живешь? — спросил один из моих попутчиков. — Город-призрак какой-то.

— Добро пожаловать в Ла-Донну, — ответил я. — Население общим числом два человека.

Это я и Дрыщ. Его многочисленные подружки — не в счет, их там перебывало видимо-невидимо. Барбару я тоже не считал, хотя до того, как меня забрали в Бейпойнт, она здесь почти обосновалась. Я уповал, что со временем все само утрясется и наши отношения перерастут в нечто постоянное. Вероятно, она рассчитывала на то же самое. Вслух никто на эту тему не посягал — вроде как запретная территория: у каждого имелась масса планов и замыслов, которые надо было осуществить, прежде чем касаться подобных вопросов.

— Ух ты, давай пивом ужремся! — воскликнул один из моих попутчиков. Другой предложил купить билет до Коста-Рики, попробовать тамошнюю волну и марихуану. Ну вот, наконец-то сбудутся мечты американской молодежи. Приятно сознавать, что и я приложил к этому толику стараний.

Я вылез из ржавенького «вольво» и направился к своей усадьбе пешком. Миновал зеленую мемориальную доску с золотой гравировкой: «Город Ла-Донна». Ниже шел краткий экскурс в происхождение названия. Известно, что источники имени Ла-Донна окутаны тайной, раньше здесь было поселение индейского племени тимукуана, о чем свидетельствуют многочисленные захоронения пустых раковин и целая сеть каналов, соединяющих лагуну с океаном. В более поздние годы, в начале двадцатого столетия, здешние постройки скупили зажиточные цитрусовые плантаторы и разбили на этом месте семейные усадьбы.

Впрочем, об одном историческом событии надпись умалчивала. В шестидесятых годах здесь развернулась целая война. Государство, в алчной попытке расширить свои береговые владения, попыталось конфисковать землю у потомков тех самых «зажиточных плантаторов». Может быть, «конфисковать» — сильно сказано, но по большому счету произошло именно так. Владельцам каждой усадьбы предложили убогую сумму и право пожизненной аренды. То есть со смертью собственника земля переходила в руки правительства, а все наследники — побоку.

Мой старый дед Частин отнюдь не был таким «зажиточным плантатором», как его предки — можно назвать его оригиналом и черной овцой в стаде, — однако уж если он и был простаком, так простаком твердолобым. Когда все остальные землевладельцы подписали документы в пользу государства, мой дед принялся воевать. На свои скудные средства он нанял кучу адвокатов и запустил многолетнюю тяжбу. Его позиция строилась на том, что для него земля — средство к существованию, а не просто жилье, а бизнес нельзя взять и вырвать с корнем. Фигурально выражаясь.

Кто-то сходит с ума по орхидеям, кто-то увлекается розами. У деда тоже была страсть: он коллекционировал пальмы. Мой славный предок исколесил весь мир в поисках редких экземпляров: побывал на Мадагаскаре, Канарах, в Таиланде и на Кубе. Отовсюду тащил стручки и семена, чудом провозил через таможню молодые деревца — ведь он не был исследователем и не имел права ввозить в страну представителей чужеземной флоры и фауны. Как-то раз мою бабушку задержали в международном аэропорту Майами — служащий обнаружил в ее чемодане индийскую веерную пальму в три фута длиной. Не беда, зато следом за ней дедушка протащил в зонтике пальму чуть меньшего размера. Как говорится, в семье не без контрабандиста.

В целом на семнадцати акрах земли теснилось где-то двести видов пальм, в общей сложности тридцать тысяч деревьев. Экзотика: уголок тропических джунглей, чудом занесенный на чахлый барьерный остров. Мое детство прошло в чудном месте.

Мать называла усадьбу «наш маленький рай».

Они с отцом погибли, когда мне стукнуло семь. Дело было летом, поплыли на лодке в лагуну половить креветок. Откуда ни возьмись налетело ненастье, началась гроза. Молния угодила прямиком в их крохотное суденышко, взорвался топливный бак, и в ту же секунду их не стало.

Меня вырастили дед с бабкой. Окружили пацаненка заботой и любовью. Поэтому, когда правительство попыталось окопаться в наших краях, они уперлись пятками в землю и ни с места: отстояли-таки маленький рай на реке.

Есть в нашем роду одна печальная наследственная черта: мы совершенно не склонны к предпринимательству. Мы трудолюбивы, но не умеем делать деньги. Дедуля продавал пальмы время от времени, этого хватало, чтобы расплачиваться по счетам и покупать продукты. Ему бы крутиться, привлекать клиентов, заниматься новым прибыльным делом, коим стал ландшафтный дизайн — каждый клочок земли во Флориде стоил немереных денег, и каждый хотел здесь что-нибудь прикупить. Дедушка знал толк в выращивании деревьев, легко отыскивал редкие виды и доводил их до зрелости. Он обменивался пальмами с другими коллекционерами и жертвовал их ботаническим садам и общественным паркам — никому не отказывал. Его увлечение не давало большого дохода. Он не умел нажиться на своей страсти, хотя и питал к пальмам истинную любовь. И федеральный судья в конце концов вынес такое решение: «Пальмовый питомник Частина являет собой уникальное и неповторимое место проживания, неразрывно связанное с фактическим местом своего нахождения». Правительство проиграло иск и не смогло выкупить нашу усадьбу, которая расцвела частным оазисом посреди национального парка.

Грунтовая дорога привела меня к высокому деревянному забору, который начинался у самой реки и убегал метров на сто в глубь материка. За забором высилась пышная зелень пальм, так непохожих на окружающую низкорослую флору.

Бабушка покинула меня вскоре после деда, а в одиночку ухаживать за плантацией я уже не мог. Дом был крепок — по крайней мере настолько, насколько может быть крепок деревянный дом столетней давности во Флориде с ее солеными ветрами, грозами и самым разным насекомым сбродом, обитающим в субтропиках. Я всеми силами поддерживал флот в рабочем состоянии, как мог привлекал клиентов, трудился на судоходном поприще. А вот агрономом я оказался никудышным. Да, пальмы мне очень нравились, но я понятия не имел, что и когда нужно с ними делать. Постепенно питомник зарос, деревца захирели, наименее стойкие вымерли.