— Да, таких людей везде навалом, — сказал я.

— Заставьте их, пусть на место вернут, — попросил меня Том-младший.

— Смысла нет. Только нервы попорчу себе и другим, — ответил я. — Но я ценю. Спасибо, парень.

Воцарилась пауза. Мне было неловко спросить Тома, почему он ворует у меня пальмы, а он, похоже, и не думал объясняться. Будто и не застукал я его за преступным занятием.

— Увидел, что ты усадьбу продаешь, — сказал Бурльсон.

Я пожал плечами — что тут скажешь. Да и не было особого настроения теперь это обсуждать, дело прошлое. Только одно мне непонятно: теперь что — каждый может зайти и распоряжаться по своему усмотрению?

— Ты тут за хозяина человека оставил, так он взялся за дело засучив рукава: всю усадьбу вылизал, — продолжил Бурльсон. — Я у него купил пяток саговых пальм — отлично укоренились. Как там его, позабыл…

— Для меня он Дрыщ.

— Прыщ?

— Да нет, Дрыщ. Ну, худяк, тощий.

— А-а, ясно. Он тут в начале недели предупредил, что отбудет. Сказал, чтобы я сам въехал и затоварился, — пояснил Бурльсон. — Он мексиканец, что ли?

— Нет, из Доминиканской Республики.

— На индейца похож.

— Точно, из племени тайно.

— Какого роду-племени, говоришь?

— Тайно, индейцы такие в Карибском море раньше обитали.

— Вот те на, впервые слышу, — вздохнул Бурльсон. — А знаешь, он такой торгаш — только держись. Мы с ним, наверное, с час договаривались — никак он эту пальму уступать не хотел. Причем берет только наличными.

Бурльсон сунулся в кабину грузовичка и протянул мне конверт.

— Пересчитай, тут две с половиной должно быть, — сказал он.

— Это Дрыщ столько за пальму заломил?

— Ага. Любит он торговаться. Поначалу вообще четыре просил. Она того стоит. Лет пятьдесят росла, да и мало где их сейчас встретишь. У тебя там еще одна у навозной кучи, раза в два крупнее. Мне ее Дрыщ за три тысячи уступил. Если кто больше предложит, ты мне скажи, ладно?

Пообещав иметь его в виду, я помог Бурльсону закрепить пальму, мы распрощались, мой давний знакомец сел в машину и уехал.

Закрывая ворота, я переваривал услышанное. Меня в равной степени одолевали негодование и боль, как от предательского удара под дых. Дрыщ, оказывается, в мое отсутствие пальмами приторговывал, а денежки себе в карман клал. Пять пальм по две-три тысячи каждая. Порядочно выходит. Неизвестно, что он еще выкопал. Были тут где-то пальмы с Канарских островов, за которые смело можно выручить тысячи четыре, а то и пять, и кое-какие редкие экспонаты — любую цену проси.

Как видно, Дрыщ заглянул в будущее, понял, что ему там не место, и, пользуясь подручными материалами — вот они, пальмы, никуда не убегут, только копай, — разжился наличностью и слинял. Хотелось бы мне знать, куда и написано ли нам на роду еще увидеться.

Свернув с мощенной камнем дорожки, я направился к дому. В прохладе вековых дубов стояло добротное крепкое здание, выстроенное на века. Ставни были закрыты, двери заперты. Дрыщ кинул меня как последний гад; ладно хоть дом открытым не бросил. В принципе проникнуть внутрь не составляло труда, плевое дело, да только ведь если попаду туда — считай полдня потеряно, надолго застряну наедине с призраками и воспоминаниями о былом. А на это времени не было.

Я миновал родную обитель, прошел на зады, где травянистый склон устремлялся вниз, к реке. Отсюда в ярком свете солнечного дня открывался прекрасный вид на воду, которой можно было любоваться с крыльца черного хода. На заднем дворе обнаружился еще один щит с крупной надписью «Продается», рассчитанный на проплывающие мимо суда. В Ла-Донне река переходила в плес ярдов сорок-пятьдесят шириной, испещренный маленькими островками из осоки, мангровых деревьев да целых куч облупленных до белизны ракушек. Начался отлив, и ближе к берегу обнажилось дно: тут и там сверкали на солнце мутные илистые лужи. У лодочного ангара копошились в грязи ибисы и цапли, вылавливая тонкими клювами пресноводных крабиков.

Открыв дверь, я заглянул в лодочный ангар. Здесь все осталось так, как и было в последний раз: осиротелое помещение, где некогда жили мои прекрасные яхты. Место превратилось в обитель устриц и морских уточек, гроздьями висящих на деревянных, уходящих далеко под воду столбах-опорах. До меня доходили слухи, что мой скромный флот выставлен на аукцион берегового патруля на Менорка-Бич. Если суда ушли с молотка за приличную сумму, то правительство здорово нагрело руки. Подробностей я не доискивался, и без того было муторно.

Я прошелся с небольшой инспекцией по ящичкам и шкафам: открывал дверцы, заглядывал внутрь. Имущество по большей части оказалось цело: рыбацкое снаряжение, маски, акваланги, снасти, крепежи, якоря и такелаж, несколько бензобаков на пять галлонов каждый, корабельные аккумуляторы, пара коробок с сигнальными ракетами, разрешенными береговой охраной, — всякое барахло, коим богат любой владелец приличного судна. Ну или бывший владелец.

Прогулялся вдоль слипа, [3] где некогда стоял мой любимец «Лоботряс». Осмотрелся на реке, что там теперь делается: все было по-старому, единственное — мол [4] вроде как не тот. Незадолго до того, как меня забрали в места не столь отдаленные, нынешним берегам здорово досталось. Бушевали ураганы, выпало небывалое количество осадков: вкупе с ненормальными ритмами лунной и солнечной активности река вышла из берегов, и приливами нагнало воды в страшном изобилии. Мол тогда размыло, и он почти весь обвалился.