В тот день Диана окончательно поднялась и даже сделала несколько неуверенных шагов. «Пора возвращаться», — решил Артем. Он уже потянулся, чтобы набрать номер, сказать Лене, что прилетит завтра, попросить прощения, поблагодарить за терпение, и еще столько всего теплого, нежного, мягкого, но трубка его опередила:

— Господин Порошин? — Голос глухой, сиплый, будто созданный для дурных вестей.

— Да, это я.

— Майор Соловьев. В принадлежащем вам доме ночью случился пожар. По всей видимости, короткое замыкание. Обнаружено четыре тела: беременная женщина, ребенок и двое мужчин.

«Охранники» — это была первая мысль Артема, а вторая, третья, десятая, бесконечная — о том, что жизнь заканчивается отнюдь не тогда, когда задыхаются львы.

Артем сидел на полу, лежащая рядом трубка сочувственным официальным тоном рассказывала, куда и когда должен он будет явиться на опознание. Он ничего не слышал. Он не кричал и не плакал. Не мог. Он смотрел, во все глаза неотрывно смотрел на лежащую напротив Диану и понимал: в одно мгновение она из того, в чем хранилась вся жизнь, превратилась в то, в чем таилась смерть. Артем не подумал о том, что если бы он не остался с львицей, то, скорее всего, сгорел бы вместе с семьей. Он считал, как многие в подобных ситуациях, что, окажись он там, ничего не случилось бы. Но его там не было. Он был здесь. Со львом. Это его любовь к Диане убила жену и дочь. Артем смотрел, и смотрел, и смотрел на львицу — и не мог, не хотел ее больше видеть. Ни за что! Никогда! В две минуты подписав дарственную московскому зоопарку, он уехал: вернулся на пепелище. Куда вернулся? Зачем? Незачем и некуда было ему возвращаться.

— Нам пора возвращаться, — зовет Артем мальчика. — Марта устала. Смотри, ей уже тяжело стоять. Видишь, то и дело присесть норовит.

— Ви-жу, — откликается Никита. Маленькая рука просовывается в ладонь Артема. — Пой-дем.

Они каждый вечер гуляют с собакой вместе. Иногда Артем приглашает Никиту к себе. Обычно старается намекнуть на то, чтобы его привели и оставили. Так можно заниматься с ребенком, а не общением с его матерью. Артем знает: мальчика по-прежнему водят в реабилитационный центр, где специалисты работают с ним, используя вкупе с «Томатисом» огромное количество давно утвержденных, признанных методик и пока еще экспериментальных программ. Артем не работает. Он общается, доставляет удовольствие и ребенку, и себе, и собаке.

Вот только собака… Марта стала сдавать. Артем хотел бы не замечать дряблых мышц, старческой худобы, отсутствия интереса к игрушкам и постоянного желания свернуться клубком в каком-нибудь теплом месте, и чтобы никто не трогал, не тормошил, не заставлял вставать, шевелиться, куда-то идти. Но своему маленькому другу Марта пока еще радуется, будто осознает свою великую миссию, будто понимает, что должна цепляться за жизнь хотя бы ради него. И Артем старается не пропускать встреч с ребенком, потому что понимает: этот мальчик нужен собаке не меньше, чем она нужна ему. Овчарка преображается сразу же, едва завидев малыша. Походка приобретает былую уверенность, взгляд из отрешенного вновь становится настороженным, опущенный хвост поднимается и виляет мелкой, счастливой дрожью. Она чувствует себя нужной, ее забота кому-то необходима, а ведь это именно то, что придает силы многим людям и заставляет их держаться на этом свете. Держится и собака. Иногда Артему кажется, что из последних сил, а порой, наоборот, в своей безудержной радости от встречи с Никитой она напоминает щенка. Вот и сейчас Марта почти бежит впереди, и никто не мог бы подумать, что обычно ей требуется несколько минут, чтобы просто встать на все четыре лапы, и потом еще какое-то время, чтобы перестать хромать и спотыкаться.

— Вот, — торжественно объявляет Никита.

— Да, дружок, мы пришли.

— Мама до-ма.

— Верно, уже ждет тебя. Загулялись мы сегодня с вами. Ну, ничего, правда? Погода хорошая. Тепло. Здорово, что зима кончилась, верно? Ну, давай, беги! — Артем открывает перед ребенком дверь подъезда. Сейчас мы тебя в лифт посадим и тоже домой пойдем, да, Марта?

Мальчик хватает Артема за край джинсов, тянет за собой.

— Стой! Никита, что ты делаешь?

— Со мной!

— Зачем? Там тебя мама ждет. Отпусти, карман порвешь.

— Со мной! — Никита упрямо тащит Артема в лифт. Собака уже зашла в кабину и следит за развитием событий, с интересом склонив голову набок.

— Хорошо-хорошо. С тобой. Только успокойся, ладно?

На этаже их уже ждут.

— Как погуляли? — спрашивает мама Никиту.

— Хо-ро-шо, — он не убирает рук от Артема, словно боится, что мужчина сбежит.

— Как-то странно: я не хотел подниматься, а он уперся и ни в какую, тянет куда-то, будто что-то показать хочет, — объясняет Артем женщине.

— Кого-то, — тихо отвечает она, и прежде чем он успевает понять смысл этих слов, ребенок уже втягивает его на порог. Навстречу из глубины квартиры к ним бежит девочка лет девяти: светленькая, голубоглазая, хорошенькая — такая же, как мама. Заметно, что она спешила к Никите, но, увидев незнакомого человека, смутилась, затормозила:

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — Артем сам себя не услышал. «Да. Все верно. Весенние каникулы. Она вернулась. Как я мог забыть?!»

Мельком взглянув на девочку, он старается больше не смотреть на нее, она же, напротив, не сводит с гостя любопытного взгляда. Вежливость и воспитанность, как это часто бывает, все же уступают место детской непосредственности, и через мгновение Артем уже слышит:

— А вы кто?

Никита наконец отпускает мужчину. Артем свободен.

— Никто, — буркает он и, круто развернувшись, едва не оттолкнув стоящую на пороге женщину, выбегает из квартиры, прокричав напоследок: — Марта, домой!

Он забудет о том, что овчарка едва поспевает за ним, что его темп непозволителен для ее преклонных лет, что она отстает и тяжело дышит. Он будет торопиться домой, чтобы там, укрывшись от мира и налив себе до краев стакан виски, коньяка, водки, спирта («Без разницы!»), в который раз думать о том, что у кого-то есть вот такие хорошенькие, маленькие, замечательные дочки, а у него от своей не осталось даже фотографии. Ни одного снимка, ни одной вещи из прошлого, кроме нескольких совершенно ненужных книг по дрессуре львов. Ничего не осталось. Только память, память, память. Не желающая умолкнуть и отравляющая существование память. И он будет лежать на диване, много выпивший и абсолютно трезвый, и вспоминать, вспоминать, вспоминать до тех пор, пока мокрый нос не уткнется ему в шею, гладкий язык не вылижет слезы, а преданные собачьи глаза не заставят вернуться в настоящее.