— Не пугайтесь, дядя, — произнесла Арктура. — Я жива, и моя могила превратилась в храм воскресения из мёртвых. Ах, дядя, дядя! Возблагодарите со мною Бога!

Граф неподвижно стоял на одном месте, и в его голове проносились странные мысли, над которыми он сам был не властен. Неужели одно её присутствие разогнало тьму и смерть и впустило солнечный свет в старую, забытую часовню? Неужели её душа, умершая, но живая, всё это время пребывала здесь, ожидая его возвращения, чтобы простить его? Так, может, и покойная жена примет его так же, со словами прощения и любви? Граф не сводил глаз с лица Арктуры. Его губы шевельнулись раз или два, но он так и не произнёс ни слова. Потом он отвернулся, обвёл взглядом часовню и сказал:

— Теперь здесь намного лучше.

Интересно, что произошло бы с подобными душами, если бы однажды они пробудились и обнаружили, что их грехи были всего лишь кошмарным сном? Почувствовали бы они тогда, насколько омерзительны их злодеяния? И сколько из них остались бы способными снова совершить прежние грехи? Наверное, мало кто, а может, даже ни одна человеческая душа не осознаёт всей силы Божьего прощения, могущего очистить нашу совесть и память от всякой скверны. И тот, кто говорит, что даже Бог не может ничего сделать с тем, что он натворил, больше печётся о своём проклятом стыде, нежели о благословенной истине Бога–Отца. Таким людям хочется не столько покаяться, сколько хоть как–то оправдаться. Когда человек раскаивается от всего сердца, оставляя всё оправдание Богу, истина делает его свободным, и он знает, что былое зло оставило его, как выздоравливающий знает, что донимавшая его болезнь наконец–то ушла. «Я и вправду согрешил, — говорит он, — но сейчас ни за что не стал бы этого делать. Я всё тот же — но и другой! Я раскаиваюсь и никоим образом не хочу скрывать своего проступка, но теперь этот грех противен мне, противен в десять раз сильнее, чем тогда, когда он обитал в моей душе!» Если бы граф мог сказать что–то подобное, то почувствовал бы, что его душа становится похожей на открытую и вычищенную часовню, распахнутую для света и свежего воздуха. Или даже ещё лучше: его сердце стало бы свежеполитым садом, в котором только–только начал вызревать плод Святого Духа. Божье прощение врывается в стылую зиму замёрзшей души словно яркое весеннее утро, а Его осень наступает, когда всё выплачивается сполна, до последнего кодранта. Отпустить нас, не потребовав должного плода покаяния, было бы недобрым и немилостивым деянием бесов, а не прощением вечно любящего Отца. «Нет, нет! Увы, но пока что нет!» — так приходится говорить Ему над многими, многими душами.

От волнения Арктура была не в силах говорить. Она повернулась и молча вышла к парадной лестнице. Граф пошёл за ней. Пока Арктура поднималась по ступеням, ей всё время чудилось, что дядя вот–вот догонит её и вонзит ей в спину острый нож, но она упорно не оборачивалась. Она направилась прямо к себе и услышала, как дядя прошёл в свои прежние апартаменты. Войдя в гостиную, она позвонила, послала подоспевшую горничную за Доналом, и рассказала ему обо всём, что произошло.

— Я схожу и поговорю с ним, — пообещал Донал, и Арктура решила оставить всё это дело в его руках. Донал постучался к графу, вошёл и увидел, что тот лежит на диване.

— Ваша светлость, — начал он, — вы, должно быть, и сами понимаете, что ваше присутствие здесь совершенно неуместно.

Услышав его слова, лорд Морвен тут же вскипел от негодования и ярости. Уж что–что, а ненависть, живущая в его сердце, была самой что ни на есть реальной! Осыпав Донала презрительными оскорблениями, он приказал ему немедленно убираться из комнаты и вообще из замка. Донал стоял и спокойно ждал, пока эта гневная вспышка уляжется.

— Ваша светлость, — продолжал он, — я готов сделать всё, что угодно, чтобы послужить вам. Но сейчас у меня нет выбора. Я должен сказать, что если вы не покинете замок добровольно, мне придётся силой выставить вас вон.

— Что значит выставить? Да как вы смеете так со мной разговаривать, негодяй?

— Именно выставить, ваша светлость. Человек, попытавшийся убить хозяйку дома, по крайней мере, не должен в нём оставаться.

— Боже правый! — совершенно иным тоном вскричал граф, тщетно пытаясь рассмеяться. — Неужели этой несчастной и полубольной девчонке удалось убедить даже столь здравомыслящего человека, как вы, в своих нелепых, бредовых фантазиях?

— Я верю каждому слову леди Арктуры, ваша светлость, и знаю, что вам почти удалось убить её.

Граф в бешенстве схватил чугунную кочергу и бросился на Донала, но тот успел увернуться, и удар пришёлся по мраморной облицовке камина. Рука графа ещё дрожала от сильного потрясения, когда Донал подскочил к нему и вырвал у него кочергу.

— Ваша светлость, — сказал он, — я собственноручно выдернул железную скобку, которой вы приковали леди Арктуру к кровати, где и оставили её умирать. И когда я сделал это, вы сами были ещё в замке.

— Ах вы проклятый мошенник! Так это вы стащили у меня ключ? Если бы не вы, я бы спустился к ней ещё раз! Я только хотел заставить её внять голосу разума!

— Но потеряв ключ, вы решили, что лучше будет покинуть замок, нежели открывать всему миру свою жестокость. Вы уехали и оставили леди Арктуру умирать. Вы решили, что если она не соглашается выйти замуж за вашего сына, то лучше ей и вовсе сгинуть с лица земли, чтобы титул воссоединился с родовым имением. И всё это при том, что я собственными ушами слышал, как вы говорили лорду Форгу, что он вообще не имеет права на этот титул!

— В гневе человек может сказать всё, что угодно, — надменно проговорил граф. — Это не считается.

— Но в любом случае считается то, что пишет женщина, обескровленная жестокостью мужа! — возразил Донал. — Я знаю правду не только с ваших собственных слов, но и со слов той, которую вы когда–то называли своей женой.

— Вряд ли в суде примут свидетельство женщины, умершей давным–давно, да ещё и из вторых рук!

— Если после вашей смерти нынешний лорд Форг осмелится взять себе титул лорда Морвена, я сразу же предам огласке всё, что мне известно. Памятуя об этом, вашей светлости лучше заранее обеспечить своего сына письменным свидетельством о том, что ваш брак с его матерью действительно состоялся… А теперь, ваша светлость, я должен ещё раз убедительно просить вас покинуть этот дом.