— У меня нет никакого желания продлевать ваши дни, ваша светлость, но я с радостью отдал бы самого себя ради того, чтобы вы извлекли хоть немного добра из этой жизни прежде чем отправиться в мир иной. Но чтобы просто сделать ваше земное существование дольше, я не дам вам ни капли этих гадких снадобий.

С этими словами Донал снова позвонил в колокольчик.

— Добрый вы человек, нечего сказать! — буркнул граф, поплёлся назад и бухнулся в постель, чтобы на досуге поразмыслить, как же всё–таки утолить свою ненасытную жажду.

В комнату вошла миссис Брукс.

— Пошлите, пожалуйста, за мистером Эйвори, новым доктором, — сказал Донал, — и попросите его от моего имени приехать в замок.

Однако тут граф почувствовал себя настолько худо, что и сам засомневался: а вдруг все его вожделенные «лекарства» лишь усугубят мучения, даже если на какое–то время притупят чувствительность? Он лежал с закрытыми глазами, и по его лицу то и дело пробегало странное выражение страдания и страха. Вряд ли это были угрызения совести. По–моему, обычно совесть больше всего мучает тех людей, которые, совершив сравнительно небольшие проступки, благодаря им научились ясно видеть истинную сущность всякого греха. А те, кто за долгие годы всё ниже скатывались по скользкому склону нравственного разложения, беспокоятся гораздо меньше иных и не чувствуют боязни при мысли о приближающейся смерти. Правда, время от времени лорда Морвена охватывал ледяной ужас из–за всех своих злодеяний, но в такие минуты с ним говорила даже не пробудившаяся совесть, прямо указывающая на мерзость совершённого греха, а болезненное воображение, рисующее его жуткие последствия.

Вслух граф заявил, что не подпустит к себе никакого другого врача, кроме старого мистера Даустера, но втайне продолжал с нетерпением и тоской надеяться на то, что его не послушают и новый молодой доктор — кто знает? — и вправду сможет вырвать его из когтей смерти. Когда мистер Эйвори появился в замке, Донал решил сначала побеседовать с ним сам. Да, он взял на себя смелость пригласить врача без согласия его светлости, сказал он, но надеялся, что тот всё же осмотрит больного. У него есть основания полагать, что граф уже много лет употребляет значительные дозы наркотиков, хотя почти не пьёт ни вина, ни виски. Наверное, доктор Эйвори согласится, что графу следует немедленно прекратить принимать свои снадобья, ведь они разрушают не только его тело, но и душу.

— Если граф разом откажется от всех своих наркотиков, его ждут сильные боли, — заметил доктор.

— Он прекрасно это знает и вовсе не желает от них отказываться, — пояснил Донал. — Но мы просто обязаны избавить его от этой пагубной страсти!

— Я возьмусь за лечение, если вы предоставите мне полную свободу.

— Только при двух условиях. Или вы пообещаете мне выполнить их, или нам придётся с вами расстаться.

— И что же это за условия?

— Во–первых, проводить всё лечение с одной единственной целью: избавить лорда Морвена от его привычки. И во–вторых, никогда не давать никаких лекарств лично ему в руки.

— Я согласен на эти условия, но всё будет зависеть от его сиделки.

— Сидеть с ним буду я сам.

Доктор коротко кивнул и отправился к больному. С первого же взгляда граф понял, что мистер Эйвори человек непреклонный, и потому не сказал ни слова. Но когда тот попытался надеть на запястье графа свой аппарат, чтобы получше посмотреть, как работает его сердце, лорд Морвен запротестовал. Он не допустит подобных вольностей!

— Но ваша светлость, мне всего лишь хотелось проверить вам сердце, — объяснил мистер Эйвори.

— Нечего его проверять! Стучит себе и стучит, как у всех!

Доктор молча сложил аппарат в свою сумку и вместо этого пощупал пульс пациента пальцами. В конце концов, его дело — помогать, а не воевать, сказал он себе. Если ему не позволяют сделать всё, что он хочет, он будет делать то, что может.

Пока мистер Эйвори выслушивал и выстукивал графа, Донал поднялся к Арктуре и рассказал ей о своём решении. Она была очень и очень ему благодарна: ведь он до конца понял и исполнил все её желания.

Для графа потянулись дни, полные мучительной тоски и страдания. Иногда он лежал без сна чуть ли не всю ночь, исходя криком от диких болей и обвиняя Донала в бессердечной жестокости. Ведь тот прекрасно знает, что` может принести ему долгожданный покой и притупить адские терзания, но даже не двигается с места, чтобы избавить его от этой пытки! Он просто решил отомстить ему за всё прошлое и отомстить самым наиподлейшим образом! Какое Доналу дело до его души? И потом, ведь это он пробудил в ней такую жгучую ненависть, по сравнению с которой любые наркотики кажутся невинной забавой!

— Говорю вам, Грант, — сказал он однажды, — я никогда не был так жесток даже со своими злейшими врагами! Вы не знаете, как эта жажда ломает и терзает мне внутренности! Что мне до адского пламени? Мне уже сейчас в сто раз хуже! Умоляю, дайте мне немного опия, и я расскажу вам, где достать ещё!

Всякий раз, когда Донал отрицательно качал головой, граф разражался потоком ругательств и проклятий, но потом затихал и какое–то время лежал без движения.

— Как же вы будете обходиться без своих лекарств в ином мире, где у вас уже не будет тела? — однажды возразил ему Донал.