Я обвел взглядом помещение. Брат Альбо не заметит, что у него взяли книгу. Он никогда об этом не узнает, даже много лет спустя, когда будет проводиться инвентаризация. Монах просто предположит, что она пропала в огне. Я вспомнил добрую улыбку Альбо и плохое вино, которым он меня поил, его радость, когда я попытался пошутить на латыни («Нос opus, hic labor est»). Я не верил в Бога, по крайней мере, нравственного, которого беспокоят наши дела. Но уверен, что кража у монахов регистрируется где-то в космической канцелярии.

Однако Арт совершенно не выглядел обеспокоенным. На самом деле, он казался более счастливым, чем был с тех пор, как зашел ко мне в подвал в мотеле «Парадиз». Я посмотрел на его сумку, молча извинился перед любым богом, который мог нас слушать, и последовал за Артуром из комнаты. Я застегнул пальто и попытался выбросить из головы образ головы доктора Горацио Дж. Гримека.

«Я знаю, что вы сделали, — говорил Горацио. — Просите, и дано будет вам».

Мы пошли назад к гостинице, тяжело ступая по новому слою снега. Наш путь освещали уличные фонари, луна то и дело появлялась из-за облаков.

— Нам не следовало брать книгу, — заметил я.

Арт поправил сумку на плече.

— Отправлю анонимно чек, — раздраженно сказал он. — Прекрати об этом волноваться.

Я пнул ногой почерневший кусок льда. Суля по виду; он отвалился от днища какой-то машины. Артур достал трубку и начал ее набивать.

— Разве тебя не мучают угрызения совести? — спросил я.

Я подумал, не начнет ли Арт на меня орать, но это нисколько не волновало. Вместо этого он остановился, чиркнул спичкой и стал затягиваться трубкой, делая долгие затяжки. Потом мой приятель выдохнул дым, откинул голову назад и уставился в ночное небо.

— Я верю в необходимость, — сказал он. — Если я что-то и чувствую, то жалость к Альбо Лушини. У него был ключ к открыванию тайн Вселенной, а он об этом даже никогда не знал.

«Пожалел Эней Дидону…» — подумал я.

Снова задул ветер. Он поднимал вокруг нас снег, свистел над покрытыми снегом камнями мостовой, отлетал от кирпичных стен, отдаваясь эхом над долиной и исчезая в горах. Там он ударялся о неровные вершины и покрытые льдом сосны, и разлетался, словно пыль.

Я работал всю ночь, сидя за письменным столом. Учебники были выложены в ряд. Работа на доктора Ланга давала мне доступ к архиву факультета, а это означало, что я раньше кого-либо другого узнавал расписание и учебный план. Так что можно заранее купить учебники и выполнить задания по двум предстоящим курсам еще до начала семестра.

Я закончил как раз, когда первые лучи солнечного света появились над готической линией горизонта Нове Места. Они набегали на бледные, покрытые снегом здания, а потом падали на реку каскадом ярко-желтого света.

Арт крепко спал, не раздеваясь. Он раскинулся на одеяле и прикрыл лицо подушкой. Артур начал переводить книгу Малезеля. Кроме того, он много выпил, осушив пять маленьких бутылочек из бара: три — с водкой и две — с виски. Маленькие пластиковые пустые бутылочки теперь лежали у него на кровати, как миниатюрные кегли.

Я посмотрел в окно. Городской пейзаж, купающийся в первых лучах дня, казался двухмерным, словно декорацией для кинофильма, вырезанной из фанеры и покрашенной в различные оттенки серого, черного и пепельного. Я находился в Европе уже почти два дня, и, тем не менее, чувствовал себя точно таким же. Не знаю, чего ждал — откровения, каких-то мгновенных перемен в мировоззрении, драматического взросления. Я включил телевизор и посмотрел какой-то французский фильм с титрами на чешском. Кино было ужасным. Какой-то человек бегал по городу с портфелем, в него стреляли мужчины в костюмах, потом начались погони на автомобилях, крупным планом показывали секретные документы и звонящие телефоны. Я выключил на середине, потому что единственную привлекательную женщину в фильме, французскую проститутку, только что закололи ножом, и она умирала в объятиях главного приключенца.

Мне, возможно, следовало выпить. Я осмотрел бутылочки на серебряном подносе, но ни одна меня не привлекла. Наконец, я решил смешать немного джина с тоником. Джина должно быть именно немного, чтобы он на меня не подействовал — хотелось просто смочить рот. Я сделал два глотка, а потом вылил содержимое стакана в раковину.

Я наполнил ванну и представил себя каким-то римским императором. Стены были персикового цвета, покрытые капельками пара, я проводил руками по гладким мраморным колоннам, которые окружали огромную овальную ванну.

Я вообразил себя в Иерусалиме, погрузившись почти целиком. Может, позднее следует сходить в большой цирк, посмотреть какое-нибудь мрачное представление, например, христианин против льва, анатолиец — против еврея. Или сражение преступников за императорское помилование — например, карманник, работавший на рынке, против нечестного торговца, который мухлевал с весами. Трезубцы, сети, пропитанная кровью земля разбрасывается и давится пыльными сандалиями…

— Луций, приведи ко мне рабынь, — обратился я к стене.