– Как? Как ты сказала? – озадачился Мурманцев.

– Он провоцирует события. Как катализатор. Или… дрожжи. Генерирует. Заваривает кашу. Не знаю, какими еще словами это описать. Придумай сам. Сначала тот помешанный японец, потом памятник, телепаты, теперь труп.

– Раньше ты говорила, что это не он сбросил на нас памятник.

– Я и сейчас в этом уверена. Он – огонь, на котором варится каша. А какая это каша, от него не зависит. Он не определяет содержание событий.

– Чтото мне подсказывает – если твоя теория верна, – что именно определяет. Если не конкретику, то, по крайней мере, направленность. Общую негативную направленность. Безумие японца, тонна металла, только чудом когонибудь не размазавшая, телепатические одержимцы, труп со следами пыток. Следующим, полагаю, будет локальное землетрясение с эпицентром под нашим домом.

– Что нам делать?

– Ждать. И разбираться.

– Куда ты идешь?

– Разбираться.

Мурманцев вышел из дома и направил стопы к самурайской обители.

Он ожидал, что за дверью его встретят улыбчивые семенящие японцы в кимоно и гэта, окружат вниманием и предложат богатый выбор экзотики.

Ничего подобного.

Никто не встретил, не предложил, не улыбался. Напротив, все было мрачно и немножко заброшено. Странно, что дверь открылась. За небольшим холлом с гардеробом находился ресторан. Пустой. Стулья перевернуты и закинуты на столы, соответствующих запахов никаких, одинокий японец в белом халате, подвязанном красным поясом, уныло метет пыль на полу. Игровые автоматы – творение нищей духом урантийской инженерной мысли – не мигают призывно. Мурманцев кашлянул. Парень оторвался от своего занятия и кисло сообщил:

– Не работает, господинсан.

– Ээ… мне бы поговорить с кемнибудь… из вышестоящих. – Он не знал, как в самурайских кланах называется начальство. – Кто здесь у вас главный?

Японец скорбно покачал головой.

– Хозяин принимать не может. Хозяин никого не принимает.

– Что так?

– У хозяина гость был. Мудрый гость. Сэнсей. После этого хозяин удалился в затвор и никого не принимает. Кисукисан забросил дела и не прикасается к деньгам. Хозяин ждет явления духов. Так велел ему сэнсей.

Парень опять стал скрести пол своей метелкой. Мурманцев подумал. Хорошая выходила история. Занимательная. Только очень уж темная.

– Так с кем всетаки я могу поговорить?

– Со мной, – попростому ответил японец. – Больше не с кем, господинсан. Хозяин не ведет дела, женщин нет, посетителей нет, работы нет – все разбежались. Помощник хозяина, Югурисан, уехал на Хонсю, просить замены хозяину и новых девушек.

– А что случилось со старыми?

– Сэнсей увел с собой всех девушек. – Парень упер метелку в пол и пригорюнился, кивая головой, как болванчик.

Мурманцев минуту поразмышлял. Потом достал бумажник и вынул купюру.

– Я дам тебе работу и заплачу за нее. Согласен?

– Согласен, господинсан. – Японец отставил метелку в сторону и поклонился. – Какая работа?

– Рассказать мне, что тут произошло. Ты ведь все знаешь?

– Конечно, господинсан. Я все знаю. – И парень впервые улыбнулся, продемонстрировав зеленые, с гнильцой зубы.

Мурманцев перевернул стул, поставил и сел.

– Я тебя слушаю.

Японец снова мелко поклонился и начал рассказ:

– Сэнсей пришел пятнадцать дней назад…

…Он дал себе имя Крестоносец, но никто не знал этого – он никому не говорил. Для всех остальных он был раб Божий Федор, странник по миру с увесистой торбой за спиной, идущий куда глаза глядят. Никто также не знал, куда глядели его глаза. Почти никто. Но с тех пор, как он стал Крестоносцем, его глаза были направлены в одну сторону. На юг. Город N встал на пути, и раб Божий Федор заглянул сюда, прошелся по улицам, постоял на службе в храме, исповедался и причастился. Испросил благословения на свое предприятие, как испрашивал в каждом попадавшемся городе. Ему не отказали.

Потом у него взбурчало в животе, и он зашел в ближайшую едальню, какую Бог послал.

Ближайшая оказалась японской ресторацией препохабного для православного глазу вида. Между столами шныряли разукрашенные, ровно куклы, девицы, жеманно улыбаясь. Стальные ящики у стены подмигивали красными огоньками, точно пьяные беси. На возвышении чуть в стороне пыхтели голые не то бабы, не то мужики, схватившись врукопашную. Из одежды на них были только шнурки на чреслах, если не считать одеждой килограмм сто жира на каждом. Посмотрев на это поганство, раб Божий Федор все же решил, что особи сии мужского полу, хоть и имеют рыхлые бабьи груди. А чего дерутся – так может, это наказанье такое, за лишний жир? Либо просто дурные.