Эй, красавчик! Не меня ли ищешь? — вывернулась из-за угла взлохмаченная баба и взяла под руку.

Отстань! У меня нет ни копейки!

Тебя выперли из дома? — заглянула в лицо участливо.

Да, — попытался высвободить руку.

И куда ж теперь?

Хрен меня знает! — вырвалось злое.

Ты погоди, не ерепенься. Не только тебя отшили! Теперь бездомных мужиков больше, чем бродячих собак! Пошли со мной. Отведу к бомжам. Авось не пропадешь. Жив будешь, — повела его к окраине города торопливо.

Во! Еще одного вышвырнули на улицу! — подвела к куче мужиков, роящейся в подвале пятиэтажки.

Кто будешь? — спросили хрипло.

Теперь уж «кем был?», — опустил человек голову, понимая в глубине души, что случайная женщина спасла от верной смерти.

Ведь, не признаваясь самому себе, шел к мосту, чтоб сброситься с него вниз головой. Тихо и незаметно для всех. Знал, никто не должен помешать свести счеты с жизнью. Он решился на это как-то враз, перешагнув порог дома. Знал, никто не станет искать его. Да и кому нужен неудачник? А тут баба вцепилась репейником, не дала сдохнуть, увела от моста. Притащила к мужикам вовсе незнакомым. Вот и обступили они его плотным кольцом:

Говоришь, баба выдавила, другого привела? Таких средь нас хоть хреном мешай: полно! И юристов можно ложкой черпать! Тут повыше тебя прикипели.

Известными были! Нынче — никто! Бомжи мы все. Допер? И тебе деваться некуда. Дыши средь нас, не вы- пинаясь…

В ту первую ночь он лег в подвале на батареях, на куче старого тряпья. Не спалось. Он ворочался с боку на бок, иногда вставал покурить.

Иван! Не дергайся! Смирись! Ведь кто его знает, может, только теперь познаешь счастье? Ить от хомута избавился. Семья — это кандалы, вечные заботы, воз проблем. Ты тащил на себе все! Теперь ничего нет! Свобода! Ты не нужен им! Вот и отдыхай от кровососов! Иль привык? Да лучше нищим жить, чем так, как ты дышал. Сам себе не нужен — все для них! Переведи дух и оглядись! Человеком себя ощути! Мы ить тоже страдали, как и ты! Нынче поумнели. Никого из нас в семью на аркане не затянешь. Клянусь своими лысыми мудями, лучше в петлю башкой, чем свою волю на тарелку супа променяю! Возьми себя в руки, будь мужиком. И не мучайся памятью! От нее лишь башка трещит. Бомжи — самые счастливые люди в целом свете! Нам никто не указ. Сами себе хозяева. Коль здесь приживешься, значит, ты — человек! — говорил седой старый бомж, высунув из-под тряпья морщинистое маленькое лицо, похожее на усохшую тыкву.

На третий день Иван Васильевич обнаружил у себя вшей и испугался.

Ты чего? Вошки, блошки, мандавошки — наши младшие братья! Поверь, они не высосут столько крови, сколько баба выпила! — хохотали мужики, почесываясь ежеминутно.

С ним делились всем, что имели, крали, меняли, выпрашивали.

Поначалу болел желудок, тошнило от запахов, случалось, рвало. Потом начал привыкать, втягиваться.

Милиция гоняла бомжей из подвалов и чердаков, с дач, грозила упечь в каталажку. Иногда бомжей били. И устав от всего они ушли на свалку, подальше от города и горожан.

Постепенно привык человек к налетам на дачи и участки. Приносил картошку и яблоки, лук и капусту.

Даже кур уволокс одной дачи. За это и назвали его Шнырем.

Иван Васильевич тяжело отвыкал от семьи. Месяца три звал во сне жену и детей, но они не услышали. А через год, казалось, совсем их забыл. Старался не появляться поблизости, чтоб не столкнуться ненароком. Но однажды увидел дочь, гуляющую в парке с парнем. Тот целовал ее, а потом… привел на уединенную скамью в кусты. Повалил грубо, неожиданно. Дочь не успела вскочить, но обеими ногами поддела в пах.

Дура ты, пещерная! Уходи! Не нужна ты мне! Старая метелка! — сказал, еле разогнувшись. Дочь плакала.

Ивану Васильевичу так хотелось подойти, утешить, успокоить, но сдержался. Вспомнил некстати, как когда-то она обозвала его. Теперь сама получила…

Кому ты нужна? Скоро четвертак! А тебя никто не ломанул! Никому не нужна. Теперь девки умнее: не засиживаются. Да и ты за что держишься, старая плесень? — говорил парень, смеясь в лицо.

Дочь поспешно встала. Когда она вышла на аллею, нагнал парня Иван Васильевич, сшиб с ног и отметелил так, что тот до самого утра провалялся на земле.

Но после той встречи никогда не появлялся в том парке. Однажды видел мельком Марию. Та несла с базара тяжеленные сумки. Ей никто не помог.

Иван Васильевич, глянув ей вслед, лишь головой качал. Когда-то на базар они ходили лишь вдвоем. Он никогда не давал жене носить тяжелое.

Ну что, мужики? Скоро Новый Год! И мы его отметим! Постарайтесь с харчишками! — напомнил бомжам самый старший из них, Кузьмич.

Вот у кого учись! Ему за семьдесят, он же еще нас переплюнет! Сам в бомжи слинял. От бабки и внуков. Заели деда вовсе. Довели до чахотки и в сарай прогнали жить. Так он отмочил: пенсию на книжку перевел, а сам к нам сорвался, мол, коль сдохну, так середь людей, а не в говне. И чтоб ты думал? Болезнь от него отступилась. Прошла. А ведь он, когда пришел, кровью харкался. Нынче забыл про чахотку, хоть и жрет, что попало, все подряд, и выпивает, и махру курит. Видать, туберкулез лишь семейных гложет, бомжей боится, — смеялись мужики.

Казалось, Ивана Васильевича недуги тоже опасались, но на Новый Год свалило и его: поднялась температура, разболелась голова, дышать было нечем. На третий день сознанье потерял: не знал, не помнил, что кричал. Бомжи, сгрудившись в кучу, спасали мужика. Натирали водкой докрасна. Вливали в пересохший рот добытую с таким трудом самогонку. Заставляли глотать. Надели на него все теплое, собрав у всех последнее. Даже ноги растерли самогонкой так, что от них до утра шел стойкий запах.

Кузьмич! Чего ты там присох в ногах?