— Волос мало, — заметил Алешка.

— Это поправимо. — Бабушка достала из шкатулки черную длинную заплетенную косу. — Я сплела ее из хвоста Арифметики, когда стеснялась обгоревшей головы.

Что там за хвост Арифметики, нам все равно. Но когда бабушка надела под кокошник этот парик, и перекинула косу на грудь, и эта черная коса из хвоста Арифметики заструилась черной змеей, мы просто онемели от восторга.

— Клево? — спросила довольная бабушка.

— Дядя Мифа обалдеет, — выдохнул Алешка. А потом без всякой подготовки выдал: — Астя, а теперь вынь изо рта свою зубастую челюсть.

В ту же секунду парик полетел в один угол, кокошник — в другой, а мы с Алешкой — за дверь.

…Через полчаса переговоры возобновились. Через час бабушка, под Алешкиным напором, дала согласие и начала учить свой текст. И когда она его отрепетировала, мы с Алешкой немного пожалели обормота Пашку и проходимца Червякова.

— Я заеду за вами в десять, — сурово и лаконично сказала бабушка. — Будьте готовы.

* * *

Ровно в десять бабушка позвонила в дверь. Она была в костюме для верховой езды и со стеком в руке.

— Доча, — сказала бабушка, — я забираю твоих гангстеров. У нас небольшая экскурсия в прошлое.

— А у меня? — с обидой спросила мама. — У меня не будет экскурсии? Или я этого не достойна?

— Ты встречай Сережку. Накрой стол с яблоками, испеки ему чего-нибудь…

— И мешок для изумрудов приготовь, — сказал Алешка.

— Наволочка подойдет? — усмехнулась мама.

— Маловато будет, — Алешка покачал головой. — Мою наволочку тоже возьми.

— Она у тебя серая. Я лучше приготовлю спальный мешок.

— Время! — напомнила бабушка.

— Что передать папе? — спросила мама.

— Пламенный привет.

* * *

Бабушка остановила машину на краю рощи. Мы вышли в тишину и ночную прохладу. Никакого полнолуния не было. Был узенький месяц в окружении крохотных звезд. Была роса под ногами и легкий шелест листвы над головой. И мрачно нависала над окрестностью суровая Гремячая башня.

— Авантюристы, — проворчала бабушка. — Ну, пошли. — Она забрала из машины сверток со своим нарядом, а Лешка взял свой школьный рюкзачок.

Молча мы подошли к башне. Я даже поежился. И почему-то подумал: а как же здесь, в окружении жестоких врагов, прятался в подземелье целую неделю наш одинокий прадед? Нам-то что, нам бояться нечего… Хотя, конечно, мурашки по коже пробегали. То туда, то обратно.

— Ты сейчас не бойся, — шепнул Алешка бабушке, когда мы остановились возле ямы. — Сейчас немного нечистая сила повоет.

— А нельзя ее как-то отключить?

— Можно. Но не сразу.

— Ладно, пусть повоет.

Алешка спрыгнул в яму, включил фонарик и распахнул дверь. Вой нечистой силы еще только набирал свою высоту, а мы уже все трое шмыгнули в подземелье. Я захлопнул дверь — на нас обрушилась тишина.

— И что меня сюда занесло? — произнесла, оглядевшись, бабушка.

— Мы подумаем об этом завтра, — скомандовал Алешка. — Надо действовать.

Он скинул с плеч свой рюкзачок, достал из него два свертка. Бабушка тем временем с опаской подошла к каменной гробнице, заглянула.

— Ничего тут нет. Даже паутины, — сказала разочарованно.

— А зачем тебе чужая паутина? — удивился Алешка. — У тебя на конюшне своей хватает.

— Потому что вот такие у меня работники, как ты. Нескладехи и неряхи.

Один сверток оказался надувным матрасом. С моей раскладушки. Алешка, передав мне фонарик, тут же взялся его надувать.

— Ты здесь ночуешь? — удивилась бабушка.

Алешка, выпучив глаза и надув щеки, ничего не ответил, только помотал головой.

— Смотри не пукни, — сказала бабушка. — Пусть лучше Димка надует.

«Какая разница, — подумал я, забирая у него матрас, — кто пукнет?»

Алешка тем временем раскрыл пакет и достал из него череп Ивана-царевича.

— Мой жених? — спросила бабушка.

Мне нравилось, что она совершенно спокойно воспринимала обстановку и все Лешкины заморочки.

Алешка вставил в череп свечу, зажег ее, поставил «жениха» в нишу. Стало еще неуютнее.

— Надул? — спросил меня Алешка. — Клади его в гроб.

— Заботливый ты мой, — умилилась бабушка и напялила на себя вышитый сарафан и нахлобучила кокошник.

— Ну как? — бабушка кокетливо скосила глазки.

— Блеск! Вылитая пересохшая Марфуша. Челюсть сдавай.

Бабушка отвернулась, выхватила изо рта свои белые зубы, отдала их Алешке и, кряхтя, уселась в саркофаг. Откинулась, вытянула руки вдоль тела.