– А может быть, все-таки это не он? – Глаза тевтона по-прежнему смотрели испытующе, не мигая, смотрели. Ну, точно – глаза змеи! – Может, это она?

Проклятье! Конрад! Мерзавец! Доложил… И когда только успел?!

– Не удивляйся, русич, – сухо сказал магистр, – у брата Томаса цепкий глаз и острый ум. А женщин в этом замке не было уже давненько. Так что девицу, пусть даже переодетую в мужское платье и доспех, мой кастелян распознает сразу.

Ага… Выходит, не Конрад выдал… Выходит, Томас. Сам… То-то он с самого начала так зыркал на Эржебетт.

– Лицо, фигура, походка, повадки – все это под внешним нарядом скрыть трудно, – продолжал Бернгард. – К тому же твой м-м-м… оруженосец показался брату Томасу похожим на… В общем, на одного человека. На старого нашего знакомого. Знакомую, точнее…

Ну, это уже полный бред! Или повод, который Бернгард измыслил специально, чтобы увидеть Эржебетт. Только зачем?

– Мало ли что могло привидеться брату Томасу, – сердито буркнул Всеволод.

– И все же, русич… Кто твой таинственный оруженосец? Он или она?

Вопрос поставлен ребром. И ответить на него нужно. Он или она. Да или нет.

Что ж, раз такое дело… Рано или поздно этот неприятный разговор с магистром должен был состояться. Придется решать судьбу Эржебетт здесь, сейчас. Избавившись от необходимости юлить и решившись говорить правду, Всеволод сразу обрел уверенность, которой так недоставало. Взгляд Бернгарда он встретил спокойно. И также спокойно ответил:

– Да, все верно, вместе со мной прибыла девица.

– Кто она? – строго спросил Бернгард.

– Ее зовут Эржебетт. Так мы полагаем…

Подумав немного, Всеволод добавил:

– Она не оборотень, если это тебя интересует. А взял я ее с собой, потому что не брать – означало бы обречь невинную душу на погибель. Что в этом предосудительного?

– Это грех, – нахмурился Бернгард.

– Что именно?

– Женщина в мужской одежде – грех, – отчеканил магистр. – Женщина, тайком проникающая в братство рыцарей-монахов, – грех. Женщина, живущая в одной комнате с мужчиной под сенью орденского креста, – грех.

Интересно, этот мастер Бернгард, действительно, такой ханжа или прикидывается? Всеволод прищурился, усмехнулся:

– Орденский крест нынче принимает русичей, исповедующих не римскую, а греческую веру. И татар-язычников принимает тоже. И готов был принять сарацин. И все это не считается грехом.

– Вы – союзники в великом деле. Вы – помощники в борьбе с исчадиями тьмы. Вы прибыли спасать людское обиталище от нечисти. Вы – воины…

– Но… – начал было Всеволод.

Тевтонский магистр вскинул руку, давая понять, что еще не закончил:

– Женщинам же во время войны… особенно, во время ТАКОЙ войны – не место в братстве рыцарей Креста. Им нечего делать в Стороже, еженощно отбивающей натиск темных тварей.

– Но почему?! Почему – им здесь не место?

– Дабы не смущать и не отвлекать слабых духом и не гневить сильных, – с постной миной ответил тевтонский старец. – Каждый воин, обороняющий эти стены, должен думать только об одном: о битве, ради которой он призван сюда. Это относится и к твоей дружине, русич. И к тебе самому – тоже.

Всеволод вдруг подумал: а ведь в его родной Стороже все так и было! Именно так там и обстояли дела. Старец-воевода Олекса отродясь не привечал за осиновым тыном ни баб, ни девок. Суровую службу несли суровые вои, полностью отдававшиеся изматывающим упражнениям, от рассвета до заката постигающие нелегкую ратную науку и ни на что иное не отвлекавшиеся. Ну, разве что во время нечастых выездов в мир кому-то перепадала удача помиловаться с хорошенькой селянкой или служанкой из княжеско-боярской челяди. Такое событие в дружинной избе обсуждалось месяцами.

Что ж, наверное, для ратоборца, готовящегося к встрече с нечистью, – так правильно. Стража, хранящего в вечном Дозоре рудную границу Проклятого прохода, ничего не должно привязывать к бренной жизни. Не должно быть соблазна у него. Соблазна отступить, дабы защищать не людское обиталище целиком, а свою… своих. Зазнобу, семью, детишек… И соблазна сохранить себя – для нее, для них… для своих. И вдвойне, втройне правильно все это для стража, уже схлестнувшегося с темными тварями.

Правильно. И все же… Всеволод, сжав кулаки, звучно хрустнул костяшками пальцев. Проговорил негромко и хмуро: