Внизу – по замковому двору – тоже метались кнехты с рогатками. Кнехты опрокидывали повозки и телеги, в которых днем возили дрова и падаль, нехитрыми баррикадами наспех перекрывали проходы внутри крепости, где уже вскипала отчаянная битва. Кто-то влезал на крыши, чтобы вести бой оттуда.

Тевтоны, русичи, татары и шекелисы яростно рубились с общим врагом. А враг всё сыпался с павшей западной стены. Враг быстро расползался по лабиринту замкового двора сплошной белесой массой. Испуганно ржали и бились в конюшнях запертые лошади. Но тварей интересовали не кони – люди. Только теплая человеческая кровушка интересовала сейчас темных тварей.

Это конец! – вдруг ясно и отчетливо осознал Всеволод.

Будет конец, если не…

– Ро-о-ов! – дико заорал Бернгард. – Жечь ров!

Засуетился, отдавая команды и размахивая мечом однорукий Томас.

Трое кнехтов из надвратной башни, что до сих пор почти не принимали участия в битве, а больше следили за костерком, разведенным под бойницами, подскочили как ужаленные.

Ага… В руках у каждого по большому заряженному арбалету.

У четвертого – горшок, из которого торчат толстые концы неоперенных стрел. Немного – с полдюжины. Кнехт с горшком вытаскивает ровно половину.

Раз, два, три…

И вот – извлеченные из сосуда стрелы уже покоятся на арбалетных ложах, на натянутых тетивах, в специальных зажимах. Все три стрелы лишены не только оперения, но и стального наконечника. Вместо острия на каждой – толстенный – этак, с хороший кулачище – и длинный – на добрых две трети древка – моток пакли.

Нет, это не простые зажигалки, которыми защитники крепости издали расстреливали приближающегося противника. Такая стрела больше походила и не на стрелу вовсе, а на факел. Да, факел и есть. И самострел тоже, видать, не для боя предназначен, а для того лишь, чтоб закинуть тот факел в ров и вогнать поглубже в ворох хвороста и дров.

Пакля на наконечнике – маслянисто поблескивает вязкой темной жижей. Пакля пропитана так, что аж сочится. Масло и алхимическое огненное зелье – вперемешку. Густые капли цвета упыриной крови ляпаются на камень.

Поднеси огонь – и пыхнет сразу. И гореть будет жарко. И не погаснет долго.

Четвертый, не обремененный тяжестью самострела, кнехт уже отставил горшок, уже торопливо подпаливает стрелы-факелы, уже отскакивает в сторону, уступая дорогу.

Арбалетчики взваливают тяжелое оружие на широкие уступы-подставки меж каменными зубцами. Справа стрелков прикрывают Томас – однорукий кастелян орудует мечом с потрясающей ловкостью. Слева – Конрад, тоже являвшийся мечником не из последних. Четвертый кнехт из поджигательной команды подхватывает копье, занимает позицию возле Томаса.

И Бернгард – там же. А Всеволод неподалеку от Конрада выкручивает клинками смертоносную мельницу.

Как дела там, на правом фланге – не видать, а здесь, слева…

Вжик! Вжик! Два взмаха двумя руками, двумя мечами. Катится, брызгая черным, голова с оскаленной пастью, летит, шевеля в воздухе когтями-кинжалами, отсеченная рука.

Конрад тоже срубил одну тварь, попытался принять на щит и столкнуть со стены вторую. Ан, не вышло. Упырь вцепился в треугольный щит мертвой хваткой. Вереща и воя от боли, вогнал когти в дерево с серебряными нашлепками, повис всем телом – не стряхнуть, а клыкастой пастью уже тянется за щит. Пока тевтон, глухо рыча из-под шелома, сколупывал клинком настырную нечисть, заминка вышла.

И Всеволод из-за вертящегося Конрада тоже не заметил, как…

Эх, не уследили!

Одна когтистая лапа цапнула-таки снизу крайний слева самострел, вторая – подцепила под серебрёный шелом стрелка, так и не выпустившего оружие. Стрела-факел выпала из зажимов арбалетного ложа, прежде чем щелкнула тетива. Орущего стрелка когтистые лапы выдернули за стену, прежде чем мечи Всеволода и Конрада поспели на помощь.

Но два арбалета все же выстрелили. Всадили два горящих факела в трескучий завал во рву. Видимо, это был сигнал: с других стен, с башен вниз тоже полетели зажигательные стрелы. Не в упырей – в ров, в хворост, щедро политый горючей смесью.

Палили рукотворный бурелом одновременно, отовсюду, с разных концов.

И – подпалили!

И – занялось! И побежали по рву веселые огоньки.

Поначалу слабые, дымные, едва заметные, они быстро крепли, грозя вскоре обратиться бушующим пожаром.

Пламя разгоралось!

Вот жгучие языки пробуют на вкус мертвых тварей, пронзенных стрелами и валяющихся в охапках хвороста. Вот – хватают за ноги перебирающихся с той стороны упырей. А вот уже и весь ров пылает вовсю.

Вверх – выше стен, к самому небу – взметаются снопы искр, черной вьюжкой-метелицей поднимается горячий пепел и густой тяжелый дым. С треском проседает сгорающий хворост, рушатся обложенные сухими ветками дровяные шалашики, колодцы и поленицы. Объятые пламенем бревна хрустко вминают полыхающую растопку и тоже уходят вниз, ворочая боками с обугленной искристой корой.

Да, костерок во рву был выложен с умом: осевшие угли, отделенные к тому же от замка валом, не раскалят, не попортят каменного основания стен, не повредят крепости. Весь жар изо рва пойдет вверх. И то – хорошо, то – разумно. Раскаленные уголья – не текучий греческий огонь, что горит быстро, сильно, что опаляет и обжигает все на своем пути, но большого жара не дает. От раскаленных угольев и каменная кладка потрескаться может.

Пламя металось и ревело – и во рву, и надо рвом. Будто сама земля разверзлась над преисподней. Мертвые бледные тела и живые кровопийцы, не успевшие вовремя выпрыгнуть из хрусткой огненной ловушки, десятками, сотнями скатывались в огненный провал, корчились в пекле, вспыхивали, раздувались, взрывались фонтанами черных брызг, обугливались буквально на глазах.