И казалось, Есенин смирился. Он припомнил, как выходили они с Клюевым году в 14-м, в салоне Гиппиус, ряженные в «мужичков», и пели частушки под балалайку, чтобы получить известность. «Раз так надо — хрен с ним!» — думал он, изрядно напиваясь шампанским, пока Айседора танцевала на сцене.

Из Нью-Йорка они уехали в Филадельфию, но там успешно начавшееся было турне приостановилось.

— Айседора! Сенсационная новость! Мэр Индианаполиса запретил тебе въезд в город! — с отчаянием в голосе заявил Сол Юрок, входя в номер Дункан. — Он боится твоих «большевистских речей»!

Дункан, царственно прохаживаясь по номеру в полупрозрачном халате, изредка затягиваясь сигаретой в длинном мундштуке, равнодушно выслушала сообщение своего импресарио.

— Что случилось? — спросил вышедший из спальни Есенин, кивком головы здороваясь с Юроком.

— Мы не едем в Индианаполис! Мэр не хочет скандала! Он боится нас, май дарлинг! — объяснила мужу Айседора.

— Ну и хер с ним! — пожал плечами Есенин.

— Хер з ним! — повторила за ним Айседора. — Мне удалось сказать то, что я хотела сказать, и это главное!.. А остальное… Америка — большая страна! Буду танцевать в другом штате!

Есенин засмеялся. Его веселило, когда Айседора ругалась по-русски, до конца не понимая смысл слов. Но Юрок не был расположен шутить. Он явно нервничал.

— Айседора, я хочу тебя серьезно предупредить: первый, пусть даже самый незначительный инцидент приведет к отмене всего турне!

Дункан ничего не ответила. Загасив в пепельнице окурок, она величественно проследовала в ванную.

— Сол, шампанское будешь? — спросил Есенин, наливая себе полный бокал. Юрок отрицательно покачал головой. Он хотел было высказать все, что он думает, но, увидев мутный взгляд Есенина, поостерегся.

— Good buy! — холодно бросил он, уходя.

— Гуд бай, Сол! — поднял ему вслед бокал Есенин.

Сол Юрок пустился на хитрость, — он не допускал корреспондентов к Дункан, заявляя, что она никого не принимает ввиду сильного переутомления.

Какое-то время его уловка действовала: со страниц газет исчезли статьи с шокирующими высказываниями Дункан о советской России, а Есенин терпеливо сносил свое унизительное положение просто «мужа Айседоры Дункан». Но в Бостоне, куда они приехали для выступления, случилось то, что рано или поздно должно было произойти: Есенин не выдержал. Пружина его терпения лопнула!

Заканчивая свое выступление перед десятитысячной аудиторией концертного зала, Дункан под овации исполнила на «бис» свой любимый вальс Брамса и, прервав крики восторга и аплодисменты, как всегда, вывела на сцену Есенина. На сей раз на нем не было «русского наряда». Он был одет в смокинг, крахмальную рубашку, галстук-бабочку и лаковые ботинки. Лицо его было бледнее обычного.

— Это мой муж! Гениальный русский поэт Сергей Есенин! — представила она мужа, но Есенин вырвал свою руку и, отстранив Айседору, вышел вперед.

— Муж знаменитой мадам Дункан?!! — крикнул хрипловатым голосом. — Найн! Хер вам!!! — Сделав рукой неприличный жест, он засунул пальцы в рот и оглушительно свистнул…

погрозил он залу кулаком, —

Зал настороженно притих, слушая этого странного русского. Американцы, не понимая ни слова, тем не менее почувствовали всю мощь есенинского темперамента, который строчками своей новой поэмы, с гневом и болью, хлестал их по сытым самодовольным лицам:

как ножом или штыком вонзал он безжалостно в сидящих джентльменов каждое свое слово.

Из дальних рядов послышались аплодисменты. Это студенты из Гарвардского университета и юноши и девушки из Бостонской школы искусства и музыки поддержали поэта. Среди них нашлось несколько человек, которые стали громко переводить для остальных есенинские строчки:

— Bravo, Ezenin! Bravo! — раздалось вместе с аплодисментами. Почувствовав поддержку и одобрение, Есенин спрыгнул в зал. Он стащил с ноги ботинок и, идя по центральному проходу между рядами, стал стукать подошвой каждую подвернувшуюся лысину респектабельного буржуа. Зрители, воспринявшие это как часть выступления, зааплодировали, а задние ряды и галерка разразились хохотом и свистом, и вот уже вся многотысячная толпа кричала: «Браво, Есенин! Bolshevik! Red Ezenin! Red!»