Шрифт:
— Да ты сразу переводи по-русски, чо там! — остановил его Есенин.
— Прости! — Ветлугин молча прочитал заметку. — В общем, тут так: Сергей Есенин, рашен мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан, бессмертный талант которой… и так далее… там все про нее!
— И все? — не поверил Есенин.
— Все!
— А обо мне нет больше?
— Нет! — ответил Ветлугин, сделав маленький глоток из бокала.
Есенин скомкал эту газету и подал другую:
— Эту прочти! Внимательно только!
— Я стараюсь, Сергей, как могу! — обиделся Ветлугин. — Я с английским языком на «вы». Я тоже русский!
— А говорил, еврей! — добродушно хмыкнул Есенин.
— Я русский еврей!
— Ну ладно, Володя, не вскипай! Ты русский еврей, хорошо! — Есенин чокнулся с ним и тоже стал пить виски маленькими глотками. — Читай!
— Это ведь не я писал… я только читаю, что написано, — Ветлугин водил пальцем по строчкам и шевелил губами.
— Ну!
— Сейчас! Так… — Он еще раз пробежал глазами прочитанное и, сделав большой глоток виски, закашлялся. — В общем, почти то же самое! Все про Дункан. О тебе так, пару слов, что ты ее муж, у тебя атлетическое сложение и что ты был бы лучшим спортсменом в Америке! — Ветлугин виновато поглядел на Есенина.
— А вот в этой газете? Вот — большими буквами… Е-зе-нин! Дальше что?
— Дальше: Есенин — самый веселый большевик, который когда-либо переплывал Атлантику! Что веселый — это точно! — угодливо захихикал Ветлугин.
— И ни слова о том, какой я поэт?!! — изумился Есенин. — И что я вообще поэт, а?
Ветлугин покачал головой.
— Значит, только знаменитый муж знаменитой мадам Дункан! — процедил сквозь зубы Есенин.
— Просто «муж» знаменитой Дункан, без «знаменитый»! — язвительно поправил его Ветлугин.
— Просто муж Дункан! — рявкнул Есенин и грохнул кулаком по столу. — И это обо мне? О Есенине?!
Все посетители кафе повернулись в их сторону.
— Тихо, Сергей! На нас все смотрят! — попытался остановить Есенина Ветлугин. Но тот встал и закричал что есть мочи:
Я тебе говорю, Америка, Отколотая половина земли, — Страшись по морям безверия Железные пускать корабли.Ветлугин зааплодировал: «Браво! Браво, Есенин!» Таким хитрым ходом он предупредил возможный скандал.
— Это есть рашен поэт Есенин! — перевел он кое-как, отчаянно улыбаясь и раскланиваясь по сторонам. — Брось, Сергей, не рви свою душу! Не поймут они! Давай допьем и пойдем спать. На днях у вас с Айседорой снова выступление!
Есенин пристально посмотрел на равнодушные лица сидящих за столиками американцев, и гневная вспышка угасла сама собой. «Застегни, Есенин, свою душу, здесь это не принято, как расстегнутые брюки», — подумал он с грустью.
— Ты иди, я еще посижу… Не бойся, я найду дорогу в свой номер… Иди-иди!.. — Видя, что Ветлугин колеблется, добавил: — Не волнуйся, пить больше не буду… мне еще работать… я ведь поэму пишу.
— Когда это ты успеваешь? — не поверил Ветлугин. — Где она у тебя? В отеле?
— Здесь! — постучал себя пальцем по лбу Есенин.
— Брось заливать, Сергей!.. Неужели все помнишь?
— Yes! — улыбнулся Есенин. — А потом готовое только успевай записывать! Не веришь? Хочешь, прочту?.. Про этих всех! — кивнул он на посетителей кафе. — Про Америку!.. Я про нее все понял!
Если хочешь здесь душу выразить, То сочтут: или глуп, или пьян. Вот она, мировая биржа! Вот они, подлецы всех стран! —Последние строчки он яростно крикнул, повернувшись в сторону американцев. Ветлугин испугался и умоляюще поглядел на Есенина:
— Не надо, Сергей! Я верю! Потом прочтешь, все, я пошел.
Он встал и, подойдя к бармену за стойкой, что-то сказал, показывая жестами на Есенина.
— Yes! Yes! Noy! — закивал тот в ответ.
Остановившись в дверях. Ветлугин крикнул:
— Сергей! Не потеряйся! Умоляю! А то Дункан меня разорвет!
— Бог не выдаст, свинья не съест! — махнул рукой Есенин.
Оставшись один, он сделал маленький глоток виски и, взяв газету со своей фотографией, склонился над ней, разглядывая незнакомые слова. «Ничто в по-о-олюшке… не-е ко-лы-ы-ышется…» — негромко запел он, подперев голову руками. Есенин знал за собой редкую способность, вспоминая, видеть не только прошлое, не только родных и близких его сердцу людей, но и себя самого рядом с ними. И всякий раз, на чужбине, когда наваливалась тоска одиночества, спасительные воспоминания захватывали его. Вот и сейчас, напевая незатейливый мотив любимой отцом народной песни, он видел мир, залитый солнцем, безбрежный и добрый. Перед ним открылся простор до самого горизонта, привиделось родное Константиново на крутом берегу Оки и изба, где живут его горячо любимая мать с сестренками и отец, вечно переживающий за судьбу сына…