— Я вам нравлюсь, Есенин? Давайте выпьем на брудершафт! — Она вернула ему доверху налитый бокал и, когда вино было выпито, обняла Есенина и прильнула к его губам долгим, страстным поцелуем. Сергей не сопротивлялся. Ему было приятно целоваться с молодой красивой женщиной, а то, что это происходило на глазах ее мужа и его жены, даже щекотало нервы.

Неизвестно, как бы отреагировала Айседора на подобную вольность своего любимого Серьеженьки, но она в это время находилась в другой комнате. Окруженная компанией мужчин, уже изрядно опьяневшая, она за чистую монету принимала их «восторженный» интерес к ней.

— Возраст — это только самогипноз! — кокетничала она, не замечая, как похотливо перемигиваются евреи между собой. — Жизнь идет своим чередом, и надо жить каждый день… Жизнь — это опыт, это приключение, это экспрессия!

Молодой смазливый еврей встал перед ней на колени, предварительно постелив на пол носовой платок, и молитвенно сложил руки.

— Айседора, пожалуйста, дайте прикоснуться грешными устами к ноге великой танцовщицы!

Дункан, пьяно улыбаясь, сбросила туфельку и протянула ему ногу, оголив ее выше колена:

— Прошу! Только не называйте меня танцовщицей! Я выразитель красоты! — Пальцами ноги она изящно толкнула его в лоб.

— Я целую божественную красоту! — сладострастно бормотал еврей, целуя ее ногу все выше и выше.

— Мое тело — храм искусства! — продолжила Дункан эротическую игру.

— О, как бы я хотел весь войти в этот храм! — Еврей полез было выше дозволенного, но Айседора перехватила его руку: «Noy, шалунишка!» Другой еврей, стоящий в дверях, пришел приятелю на помощь: «Почему нет, Айседора? Рашель, я вижу, зацеловала вашего мужа! Давайте же и мы целоваться на брудершафт!» Он толкнул ее на диван и сел рядом. Дункан попыталась подняться, но, удерживаемая с двух сторон мужчинами, сдалась:

— Oh, yes! Езенин — кобель, а я тогда сука! — пьяно захохотала она. — Please брудершафт!

Принесли вина, и каждый еврей, выпивая, целовался с ней, лапая ее за ляжки. Эту вакханалию случайно увидел Левин. Стремительно подойдя к Есенину, он возмущенно прошептал:

— Сергей, твоя Айседора… в общем, твою жену, кажется, вот-вот… понимаешь? Она совсем пьяная!

— Где она? — побледнел Есенин. Он грубо оттолкнул Рашель. — Где она? — Глаза его налились кровью.

— Там… — кивнул Левин на соседнюю комнату. Есенин, расталкивая гостей, двинулся к двери. Ветлугин преградил ему дорогу:

— Сюда нельзя, Сергей!

— Мне везде можно! Иуда! Твою мать! — прохрипел Есенин и ударил его ногой в пах. Ветлугин охнул и, скрючившись, присел у стены.

Есенин ворвался в комнату. Картина, которую он увидел, потрясла его. В центре дивана, развалясь и раскинув обнаженные ноги, сидела Дункан, и всю ее эти потные, с длинными сальными волосами евреи целовали своими слюнявыми ртами и лапали, как последнюю шлюху. Сергей задохнулся от ярости:

— Жена! Айседора Есенина — блядь! Моя жена — блядь!

Увидев разъяренного Есенина, евреи в страхе разбежались по сторонам и замерли, прилипнув к стенкам.

— Oh, my darling! Лублу! Езенин! — Она попыталась подняться, протягивая к нему руки.

— Блядь! — Есенин схватил жену за подол и рванул так, что кружевное платье чудом удержалось на ней. — Блядь! — кричал он. — Покажи себя! Свой инструмент! Свою палитру! Демонстрируй, блядь! Они же хотят этого! Ну! — волтузил он Айседору по дивану. — Паршивая сука! Выдра! Свобода американская! Твою мать!

Вбежал Ветлугин и набросился сзади на Есенина, обхватив его руками:

— Ты с ума сошел, Сергей!!! Так: материться! Кругом люди! Дамы!

Есенин затылком ударил Ветлугина в лицо, и тот, заверещав от боли, отпустил Есенина.

— Люди?! Где ты их видишь?! Эти козлы — люди? — наступал он на Ветлугина и, повернувшись, снова заорал на перетрусивших евреев:

— Жидовня! Зачем вы меня пригласили?! Поэзии моей захотелось? Или жену мою?!! Всем кагалом?!!

— Серьеженька, не надо! Я блядь, блядь! — рыдала Дункан, пытаясь остановить мужа. Но это только еще больше разъярило Есенина.

Он пошел по комнате, останавливаясь перед каждым прижавшимся в страхе к стене евреем, вглядываясь в их чужие, раскрасневшиеся, потные лица. Оправдываясь, они что-то твердили на своем языке.

— Изадору Есенину захотелось?! Мойша, ты хочешь?! А может, ты?!! А?! — оскалил он зубы в дьявольской улыбке. — Что же вы забздели?! Вы! Гнездо осиное!! — Когда он увидел вошедшего Мани-Лейба, у него из глаз брызнули слезы. — Мани-Лейб! Я… Я тебя своим другом считал… — превозмогая спазмы в горле, проговорил Есенин, — стихи свои дал!.. А ты меня… этим жидам, жену мою, на растерзание?!!