— Sorry! Russian! Good luck!

Чужая речь вернула его к действительности. Есенин поднял голову и увидел перед собой черное лицо. Огромный негр, добродушно улыбаясь, подсел к нему за столик.

— О черт! — вздрогнул Сергей. — Черный человек! Черный человек! Чего тебе? Испортил песню, дурак!

— Yes! Yes! Sorry, mister?.. — негр ткнул пальцем в Есенина.

— Мистер Есенин!

— Mister Ezenin! — повторил негр. — Sorry… please? — Он просительно поглядел на бокал с виски.

— Выпить хочешь? Это я понял… Валяй, пей, я угощаю! Плиз! Твою мать! — подвинул ему Есенин бокал. — Давай! Дриньк!

— Yes! — Негр не заставил себя долго упрашивать и одним глотком осушил бокал.

— Ты, я вижу, не дурак выпить! — засмеялся Есенин. — Ничего… пей! В России тоже многие пьют за мой счет! Эй! — поманил он рукой официанта. — Еще виски! Yes! Две порции, — поднял он два пальца.

Когда виски было подано, Есенин взял свой бокал.

— Будь здоров! Как тебя там? Май нейм Езенин! Твой нейм? Как тебя зовут, черный человек?

— Yes! — догадался негр. — I am Jim! Jim!

— Ну, хрен с тобой! Джим так Джим, — чокнулся с ним Есенин.

Допив остатки, он встал и, придвинув к негру газеты со своими фотографиями, стукнул по ним кулаком.

— Рашен я! Русский поэт Сергей Есенин! Все! Адье! Скучно мне, брат, с тобой… Гуд бай, Америка! Гуд бай, Джим! Эй, официант! — свистнул он пронзительно. — Ко мне, сюда!

Мгновенно подлетевший официант склонился в почтительном поклоне. Видимо, Ветлугин, наврав про Есенина что-то необыкновенное, испугал их.

— Вот, я плачу… Сколько? Счет? — достал Есенин пачку банкнот.

Расплатившись и дав официанту на чай, он жестко сказал, показывая на негра:

— Мой друг… май френд Джим… в общем, он пусть все это, — он показал на оставшееся в бокалах виски, — допивайт! Yes? Понимайт? Компрене ву?

— Yes! Yes! — закивал, улыбаясь, официант и пододвинул все бокалы к негру.

— Гуд бай, Джим! — потянул Есенин руку на прощанье.

— Good buy, mister Ezenin! Thank you! Russian! — благодарно тряс негр есенинскую руку своими черными пальцами и низко кланялся.

Проходя между столиками, Есенин запел: «Выхожу один я на дорогу… сквозь туман кремнистый путь блестит…» А в голове билась, как птица в клетке, мысль: «Домой пора! Домой! В Россию!»

Он вышел на улицу. В тесноте каменного хаоса неба почти не было видно. Мимо куда-то спешили люди, и никому до него не было дела. Глубокая задумчивость опять охватила поэта. Лицо посерело словно от непреодолимой усталости. Не обращая внимания на отчаянные сигналы водителей, он пересек улицу и вошел в отель.

— Живой! Живой! Серьеженька! — бросилась ему на шею Дункан, лишь только он переступил порог номера. Она целовала его лицо, руки, одежду, потом опустилась на пол и обняла его ноги.

— Ну, полно! Полно, Изадора! — Есенин поднял жену. — Все хорошо! Ну, выпил немного! Ничего!

Дункан помогла ему раздеться и, усадив в кресло, сняла с него ботинки. Потом подкатила столик, на котором стояла бутылка шампанского и огромная ваза с фруктами.

— Виски плохо! Серьеженька! Надо дриньк шампанское!

Налив бокалы до краев, она уселась к нему на колени и, сделав глоток, поцеловала мужа в губы. Продолжая целовать Есенина после каждого глотка, она мигом осушила бокал, а потом, взяв Сергея за руку, потащила в спальню. Есенин не сопротивлялся. Ссора, происшедшая между ними, лишь подогрела его страсть. Срывая друг с друга одежду, они упали на кровать и, забыв обо всем на свете, предались буйству плоти. Они и в любви оба были гениальны. Эротическим фантазиям Айседоры, как и в танце, не было предела, все тайны плотских утех открывала она для него, а Есенин отвечал ей своей неутомимостью…

Все последующие выступления Дункан в Нью-Йорке прошли с большим успехом и неизменно заканчивались выходом Есенина «на поклон» в русском наряде. Айседора провозглашала здравицу в честь советской России и своего мужа, гениального русского поэта Сергея Есенина. Популярность Дункан была огромна, залы всегда были переполнены восторженными зрителями. Где бы она ни появилась с Есениным, которого теперь не отпускала от себя ни на шаг, вокруг нее тут же собирались толпы репортеров, и Дункан, обнимая мужа, говорила им одно и то же: «Коммунизм — единственное будущее всего мира! Он красный! И я тоже! Это цвет женщин и энергии!»