— Понятно, — отозвался Смит. — Но Римо не был в наивысшей точке.

— С ним все в порядке? — спросил Чиун.

— Да, — ответил Смит. Никогда раньше ему не приходилось лгать ни Римо, ни Чиуну. — С ним все прекрасно.

Смит не хотел, чтобы Чиун отвлекался.

— Простите, а не могли бы вы, пока находитесь в Белом Доме, носить что-нибудь менее яркое, чем красное с золотом кимоно. Я знаю, что это кимоно, в котором подобает являться ко двору, но я бы предпочел, чтобы вас тут поменьше замечали.

— До тех пор, пока не настанет наше время? — спросил Чиун.

— Если нам придется устранить президента, я бы хотел, чтобы вы удалились и забрали с собой Римо.

— Но как вы будете править?

— Вы все поймете в свое время, — пообещал Смит.

— Великий император — таинственный император, ибо кому дано знать те чудеса, которые он творит, — произнес Чиун.

По правде говоря, императоры, окружавшие свои действия тайной, обычно добивались успехов на короткое время, а потом их империи просто разваливались на части, потому что никто не знал, что делать.

Чиун обследовал Овальный кабинет на предмет наличия в нем странных веществ. Таковых он обнаружил сорок, начиная с синтетической материи, из которой были пошиты флаги, и кончая пластиковым покрытием стола.

— Мы ищем такое вещество, которое лишает людей памяти.

— Джин с запахом оливок, — сказал Чиун.

— Нет, не спиртной напиток. Нечто, что полностью стирает память.

— Живая смерть, — понял Чиун. — Вы хотите избавить императора от страданий.

— Нет. Люди бывают счастливы, когда все забывают. По-моему, боль — это то, что приходит с опытом.

— И боль, и радость — и то, и другое лишь иллюзия, о великий император Смит, — пропел Чиун. Белые нынче любят подобные высказывания. Они почему-то думают, что в них содержится что-то мудрое.

Даже Рубин был вынужден признать, что план Беатрис просто великолепен, и по сути — единственный выход.

— Он хотел воины, теперь он получит войну. Все наши проблемы проистекают из того, что мы не хотели воевать.

— Ты права. Ты права. Когда ты права, ты права, — сказал Рубин.

Он задыхался под тяжестью чемоданов в аэропорту Нассау. Им легко удалось покинуть Америку. Они просто-напросто воспользовались своими фальшивыми паспортами, а деньги пронесли с собой в самолет.

Перед тем, как предъявить чемоданы для рентгеновского просвечивания, Рубин упаковал деньги в фибергласс, отчего на экране они смотрелись как запиханные комом свитера.

Но в Нассау все прибывающие на Багамы должны были открыть чемоданы для таможенной инспекции. В здании аэропорта было жарко, на стенах висели плакаты, рекламирующие ром и разнообразные развлечения. Карибское солнце светило ярко, как тысячи флюоресцентных ламп, — чересчур ярко, чтобы американцам такое освещение казалось естественным.

Таможенник увидел нечто упакованное в фибергласс и вежливо поинтересовался, что это такое. Ему надо было быть бдительным, чтобы никто не провез в страну наркотики или оружие.

Рубин объяснил, что это подарок его добрым друзьям на острове, новый материал, облегчающий строительство домов.

— Технология из открытого космоса, — добавил Рубин.

— Перестань нести околесицу про свою планету Аларкин, а то нам крышка, — оборвала его Беатрис.

Она спросила таможенника, где можно купить лосьон для загара, а за то, что он все очень любезно объяснил, дала ему десять хрустящих стодолларовых бумажек.

— Добро пожаловать на Багамы — вам и вашему изобретению из открытого космоса, — сказал таможенник.

Но Беатрис и Рубин не стали задерживаться в Нассау. Они наняли маленький самолет и вылетели на остров Эльютера, представляющий из себя длинную полосу коралловых рифов и песчаных пляжей, со множеством маленьких деревушек, в каждой из которых было не более двух магазинов. На острове было явно не более десяти тысяч жителей, а если присмотреться повнимательнее, то можно было сказать, что и не более трех.

— Это слишком много для наших планов, — заявила Беатрис. — Слишком большой остров. Люди могут создать для нас проблемы.

Рубин посмотрел на карту. Он ткнул пальцем в еще более крохотный островок, до которого с Эльютеры было десять минут на катере. Остров назывался Харбор-Айленд, и был он знаменит благодаря пляжам из розового песка протяженностью в две мили и “приветливости населения, какую не сыщешь нигде в мире”.

— Отлично, — сказала Беатрис. — Мы их заставим пошевеливаться.

— Или купим, — предложил Рубин.