Когда судно неспешным ходом шло через Атлантику, команда соревновалась в беге на длинные дистанции на палубе. Для того, чтобы достичь крейсерской скорости, танкеру требовалось пятнадцать минут, а для полной остановки — тридцать миль.

Только одному лоцману разрешалось вести танкер в порт, и его доставляли на борт вместе с помощниками за десять дней до того, как огромный остров приготовится к приему судна.

— Итак, ты вернулся. А я думал, ты отправился на Багамы, на какой-то идиотский религиозный съезд, — сказал портовый лоцман своему младшему помощнику, когда тот взошел на борт самолета морской авиации в порту Байонн.

— Он совсем не идиотский, — возразил младший помощник. — Это образ жизни. Это религия. Как любая другая религия.

Лоцману порта было слегка за шестьдесят, у него были седые волосы и проницательные голубые глаза. Он был в лучшей физической форме, чем его помощник, хотя тому было всего лишь двадцать с небольшим.

Лоцман Кол Питерс защелкнул пряжку пристяжного ремня и взглядом показал своему помощнику, чтобы сделал то же самое. Питерс знал, что его помощник — мальчик неплохой, работает серьезно и ответственно, но только слишком уж много беспокоится по всякому поводу. Он часто говорил помощнику: “Пусть то, что ты делаешь, будет для тебя не безразлично, но не надо так беспокоиться. Лишнее беспокойство тебе никогда и ничем не поможет”.

Он решил, что его советы подействовали на мальчугана, когда увидел, что тот стал беспокоиться меньше. Одновременно с этим оказалось, что у помощника не стало денег даже на обед, и Питерс спросил его, в чем дело. Если у кого-то из его подчиненных в порту возникали какие-либо проблемы, он хотел знать об этом, чтобы эти проблемы не возникли вдруг в процессе проведения в порт какого-нибудь танкера размером с целый город.

Тогда-то он и узнал про “Братство Сильных”.

— Сынок, — сказал тогда Питерс. — Я не встреваю ни в чьи религиозные убеждения. Как человек придет к Богу — это его личное дело. Но эти люди — мошенники.

— Иисуса в свое время тоже называли мошенником, — ответил младший помощник.

Его звали Артур, он в свое время окончил Академию Береговой охраны, отслужил, а после демобилизации пришел на работу в порт.

— Но Иисус не занимался коммерческими операциями.

— А что такое, по-вашему, Ватикан? Приют для бедных?

— Но католическая церковь содержит больницы и школы. А “Братство Сильных” становится все дороже и дороже с переходом в каждый следующий класс.

— Это не классы. Это уровни. Если бы вы вступили, вы бы сами увидели. Ваша жизнь сама собой поднялась бы на новый более высокий уровень. Вы были бы постоянно счастливы, — сказал Артур.

— Сынок, — ответил ему Питерс, — в тот день, когда я почувствую, что постоянно счастлив, я сам себя отправлю в психушку.

— Счастье — это то, что вам назначено в жизни. А то, что вы имеете, вы имеете лишь потому, что отрицательные силы убедили вас в том, что это ваш удел.

И как бы Кол Питерс ни пытался переубедить юношу, Артур на все находил ответ. А потом, в один прекрасный день, он исчез, сказав, что собирается последовать за своим лучшим “я”, а потом столь же мистическим образом появился вновь. Кол чуть было не отказал ему в восстановлении на работе в команде лоцманов порта. Но все-таки мальчуган ему нравился. И, против собственных убеждении, он снова принял Артура на работу.

— Но больше не убегай, не предупредив меня заранее. У нас тут серьезная работа — мы проводим в порт корабли, а не торгуем карандашами на углу. К нам в порт заходят очень крупные корабли. И “Персия-Сауд Мару” — самый крупный из них.

— Это было в последний раз, — пообещал Артур. Самолет был маленький, но Кол Питерс любил маленькие самолеты. Он лучше чувствовал и ветер, и море, когда они находились в воздухе, направляясь на “Персию-Сауд”.

— А что все-таки они там натворили на Багамах? Я слышал, там вышла какая-то заварушка. Вроде как восстание.

— Когда люди хотят быть свободными, другие это всегда называют заварушкой, — заметил Артур. — Когда людям надоедает со всем этим мириться. Когда люди готовы драться ради того, чтобы отстоять все святое и доброе.

— Итак, ты теперь заделался революционером, да? — поинтересовался Питерс.

— Единственная революция, которая меня интересует, это та, что внутри меня самого.

— Так чем же ты там занимался?

— Я научился любить то, что хорошо, и ненавидеть то, что плохо.

— А кто принимает решения, что плохо и что хорошо?

— Это очевидно, — заявил Артур.

Он смотрел прямо перед собой, взгляд его упирался в облака. Самолет был маленький, и можно было смотреть вперед через плечо пилота. Вибрация от работающих двигателей передавалась креслам.

— Что ж, значит, ты меня в чем-то опередил, сынок. Потому что чем старше я становлюсь, тем менее очевидным это для меня становится.

— Если вы избавитесь от своих отрицательных импульсов, то все станет очевидным.

— И каким же скучным тогда станет этот мир, черт возьми, — сказал Питерс.