— Дел, я сказала, забудь. Отпускаю тебе грехи вольные и невольные, а о Линде говорить не желаю.

— Лорел, речь не о Линде. Речь о тебе и обо мне. Неужели ты не можешь поговорить со мной откровенно? Неужели мы не можем быть откровенными друг с другом?

— Я откровенна. Я сказала, что ничего не случилось.

— Неправда. Как же не случилось, если ты так отреагировала, когда я предложил заплатить за проклятые продукты? А торт, который я попросил для Дары? И дело даже не в них, а в твоем отношении.

— Я же сказала: не смей вытаскивать свой бумажник. Я тебе не наемная прислуга…

— Лорел, — возмущенно перебил он. — У меня и в мыслях не было ничего подобного. Никогда. Ты должна это знать. Ты говорила о взаимном доверии, о равноправии, но это невозможно, если ты не будешь объяснять мне, что ты хочешь, в чем нуждаешься, что чувствуешь.

— Неужели ты сам не понимаешь?

— Как? Ты же мне не говоришь.

— Говорить? Каждый раз? Ты смотришь на меня, обнимаешь меня, спишь со мной и не понимаешь? — Лорел резко отвернулась от него. — Ладно, ладно. Мои чувства — моя проблема, и я идиотка, если ждала и ждала, и надеялась, что ты поймешь.Ты требуешь, чтобы я сказала. Хорошо, я скажу. Равноправие? О каком равноправии можно говорить, если ты обо мне заботишься, а я безнадежно люблю тебя. Я всегда тебя любила, а ты не замечал.

— Погоди…

— Нет. Ты просил откровенности? Получай. Ты единственный. Ты всегда был для меня единственным. И что бы яни предпринимала, ничего не могла изменить. Я уехала в Нью-Йорк, работала, искала свой путь, я сделала все, чтобы гордиться собой. Но этоне изменилось. Дел — единственный, и, чего бы я ни достигла, мне все равно не хватает его. Япыталась почувствовать то же самое к другим мужчинам. Все отношения были обречены, потому что ни один из них не был тобой.

Ветер трепал ее волосы, и она отбросила их от лица.

— Я не могла излечиться, не могла избавиться от наваждения, унизительного, болезненного, приводящего в бешенство. Я мучилась, мучилась, а потом взяла и все изменила. Я изменила, Дел, не ты.

— Ты права. — Он протянул руку, чтобы смахнуть слезы, которые так редко видел на ее щеках. — Послушай…

— Я не закончила.Я изменила, но ты все еще пытаешься и всегда будешь пытаться заботитьсяобо мне. Забудь. Ты мне ничего не должен. Я не хочу быть твоей подопечной, твоей собачкой, твоим долгом, твоей обязанностью. Не хочу и не буду.

— Бога ради, я вовсе не так к тебе отношусь. Я люблю тебя.

— Да, ты меня любишь. Ты всех нас любишь, и ты взял все на себя, когда погибли ваши родители. Я знаю, Дел, я понимаю, и я тебя чувствую.И теперь я понимаю больше и чувствую больше.

— Дело не в этом.

— В каком-то смысле всегда будет в этом, но наши отношения изменились. Или должны были измениться. Меня все устраивает… устраивало. Разве я не сказала тебе, что счастлива? А мои нужды, мои желания? Если я должна каждый раз говорить тебе, каждый раз предоставлять чертов список, тогда это не то, что мне нужно и чего я хочу. Я не требую от тебя ни признаний, ни обещаний. Я могу жить настоящим, я могу быть счастлива настоящим. Я имею право обижаться и расстраиваться, когда кто-то вроде Линды режет по живому. Я имею право держать это в тайне, пока не наращу новую кожу. Мне не нужна твоя опека. Я не хочу, чтобы ты пытался что-то исправить. И не требуй, чтобы я объясняла тебе свои чувства, я же никогда от тебя этого не требую.

— Да, — прошептал он, — не требуешь. А почему?

— Может, я не хочу слышать ответы. Да, точно, я не желаю их слышать. Помолчи, я не желаю тебя слушать. Я открыла тебе свою душу и чувствую себя идиоткой. Оставь меня, я должна успокоиться. Должна взять себя в руки. Исчезни.

Она побежала прочь, а Дел стоял и смотрел ей вслед. Он мог бы догнать ее. Он мог бы поймать ее и заставить выслушать все, что хочет сказать. Только вряд ли она его услышит.

Придется ее отпустить.

Ей нужно гораздо больше, чем просто слова, вдруг понял он. И он хотел дать ей больше. Она открыла ему свою душу, но, сделав это, продемонстрировала — очень ясно — все, что было в его душе.

Лорел вышагивала по пляжу, пока не отогнала гнетущие мысли, пока не пришла в себя. Главное было понять, что, не случись этот разговор здесь и сейчас, он случился бы в другое время в другом месте. Она не могла бы молчать вечно. Ни один из них не смог бы молчать и не стал бы. Случилось и случилось. Уж лучше раньше, чем позже.

Если этот разговор поставил крест на их с Делом отношениях, она справится. Она умеет залечивать свои раны, разглаживать свои шрамы.

Дел всегда будет добр, добр до отвращения. И они будут жить дальше. Как-нибудь.

Лорел поднялась в свою комнату по внешней лестнице, надеясь ни с кем не столкнуться до утра.

Но три ее подруги ждали ее.

Эмма вскочила:

— Прости. Мне так жаль, что я рассказала ему о Линде.

— Ты не виновата, и это не имеет значения.