– Мишель верно говорит, – пробасил темнокожий шериф. – И я не слышал, клянусь всеми мусорными баками на Бродвее! Ну, с тобой позже разберемся, а сейчас расскажи мне, что здесь случилось, в этих ваших степях. Мы знаем, что кто-то подкрался к двери в нашу райскую обитель… оттуда подкрался! – Дункан ткнул пальцем вверх. – Кружат, высматривают, запускают зонды над сушей и океаном, теперь вот ракету у гор посадили… Кто ее видел? Спроси у своих ребят… то есть у великих вождей, славных воинов и достойных женщин. Кто видел, и что за тварь к нам прилетела?

– Я видел, – промолвил Глеб и повернулся к старейшинам. – Человек с острова говорит: им известно, что в наш мир прилетели чужие. Просит рассказать, что мы о них знаем.

– Расскажи, – произнес Тот, Кто Смотрит на Звезды. – Можешь говорить на его языке, я немного понимаю эту речь. Расскажи, Тер Шадон Хаката, и покажи вот это.

Он сделал знак, и лекари с их учениками расступились.

Молодой пилот взглянул на трупы, прижал ко рту ладонь и побледнел. Шериф Дункан, явно американец, оказался более стойким – пробормотал проклятие, нахмурился и рявкнул то самое: «Дьявольщина! В нашем раю только черта не хватало! Черта, да еще с бластером! Это против наших охотничьих пукалок!»

Глеб заговорил, юноши из отряда и Та, Кто Заплетает Гривы Лошадям, видевшие, как приземлилась ракета, добавили подробностей.

Слушая их, шериф хмурился и поджимал губы. Потом сказал:

– Надо доложить магистрату – похоже, ждут нас непростые времена. А с тобой что делать, мистер Соболефф? Желаешь тут остаться или на остров переберешься?

– Переберусь, – откликнулся Глеб. – С женой переберусь и с двумя лошадьми, так что нужен нам транспорт побольше вашего.

– Не проблема. К вечеру аэрокар пришлю, – буркнул шериф Дункан, неуклюже поклонился вождям и отбыл восвояси. В тот же день и случилось у Глеба и Тори переселение.

Ближе к Трем Дубам тропинка была выложена плоскими гранитными плитками, серыми и розовыми. Копыта коней зацокали по камню, и вскоре Глеб и его спутницы очутились на небольшой поляне, что пряталась от солнечных лучей под кронами развесистых дубов. Здесь, как и гласило название поселка, росли три дуба, и под каждым возвышался дом, рубленный из местного дерева. Веранды и крылечки, обращенные к центру поляны, глядели друг на друга и на Черемисова, восседавшего в кресле у стола. Стол, кресло, лавки и навес над ними были сделаны поэтом собственноручно и, как он выражался, без технических выкрутас, с помощью пилы, топора и рубанка. Черемисов был приверженцем пролетарского метода стихосложения, некогда озвученного Маяковским: «Землю попашет, попишет стихи». Пахал он в огороде, а еще охотился, рыбачил и собирал пчелиный мед.

Увидев Глеба, женщин и лошадей, Черемисов огладил пышную бороду, громко чихнул и произнес:

Он часто говорил стихами – в основном цитировал классиков. К собственному творчеству Черемисов относился с юмором, утверждая, что жажду Бог дал, но поселил вдали от источника.

– Черемис, дорогой, мы ничего не скрываем! – воскликнула Сигне Хейгер. – Ровным счетом ничего, кроме мелких девичьих тайн. Ну там шляпки, блузки, кружевные трусики…

С этими словами, подхватив Тори под руку, она направилась к своему крыльцу. Глеб сел на лавку, налил браги из кувшина на столе, отхлебнул и кивнул довольно – брага у Черемисова была забористой.

– Эта женщина сведет меня с ума, – задумчиво молвил поэт, почесывая в бороде. – Знаешь, сокол ясный, сколько раз я делал ей предложения руки, сердца и таланта? Конечно, я не осетрина первой свежести, но еще могу порадовать дамочку… Тем более, в сложном бальзаковском возрасте.

Черемисову было за восемьдесят, но порадовать он мог кого угодно: в плечах – косая сажень, и мышцы как у борца-тяжеловеса.

– Возможно, вам стоило бы поселиться в другом месте, – сказал Глеб. – Там, где больше женщин. Как-никак население острова – сорок восемь тысяч, не считая родившихся здесь ребятишек.

– Другое место не годится. – Легким движением руки Черемисов взбил седые кудри. – Видишь ли, голубь сизый, я всегда мечтал заполучить жену-датчанку или шведку, с твердым нордическим нравом и пылким северным темпераментом. Датчанка здесь имеется, так что я буду стоять до последнего… – Подумав, он уточнил: – До последнего вздоха. Не упущу второй шанс!

– Значит, был первый? – полюбопытствовал Глеб.

Черемисов вздохнул.

– Это давняя история… Хочешь послушать? Что ж, изволь…

Я с Алтая, а учиться наладился в Москву, на филологический. Там Ниночку встретил, лебедь белую, стал стишками баловаться, в разные кружки ходить… Время тогда было суровое, опасное – пятьдесят первый годок, стукачи в каждой подворотне, а кто не стукач, тот на стройках социализма либо сидит тихо и сопит в одну ноздрю. В общем, замели нас, меня с поносными стихами взяли и на этап. Отсидел, вернулся, в кочегары пошел, однако был на подозрении. В шестидесятых предложили сюда перебраться. Вот и живу здесь почти полвека.