– А Ниночка что?

– А ничего. Перепугалась до смерти… Так что лютики сразу и завяли.

Воцарилась тишина. Потом Глеб промолвил:

– Вы говорите: предложили сюда перебраться… А как это бывает? Я ведь, скажем так, по другой линии в этих краях очутился… По какой, сам не понимаю.

– С тобой, может, ошибка вышла, – сказал Черемисов. – Вообще-то процедура стандартная: знакомится с тобою некто, вроде как самый обычный мужик: в баню сходить, водки выпить, покурить и поболтать на кухне – все путем и за милую душу… Словом, обычный человечишка! Но вдруг он тебе говорит: слушай, Черемисов, а не свалить ли тебе с этой помойки? Спрашиваешь, куда?.. за бугор?.. Усмехается – там, мол, тоже помойка и бардак. Однако есть дорожка в лучший мир, и мы, ангелы божьи, о ней знаем. Хочешь попробовать?.. Страшно становится, страшно и томительно, а любопытство все ж таки не отпускает… И если ты согласен, хоть в шутку, хоть всерьез, заснешь на Земле, а проснешься здесь, в приемной камере.

– Значит, вот как это случается… – Глеб окинул взглядом дома, поляну, деревья и лошадей, щипавших траву на опушке.

Кивнув, Черемисов откликнулся:

Уголь вдруг насторожился, поднял голову и фыркнул – над кронами деревьев парило что-то белое, округлое, слегка блестевшее в ярких солнечных лучах. Глеб присмотрелся: неторопливо и плавно к поляне спускалась авиетка. Ее крылья затрепетали, изогнулись, чтобы не задеть дубовых ветвей, яйцевидный корпус повис в полуметре от земли, сдвинулся прозрачный верх кабины.

– Снова Хуан прилетел, – щурясь на солнце, молвил Черемисов. – Будет тебя пытать насчет этих… как ты их называешь?.. плоскомордые, так?..

Магистрат Каррера спрыгнул в траву, улыбаясь в знак приветствия.

– Завтра к полудню, Глеб, ждем вас с супругой в ратуше. Будут Бергер, Кривенко, Наоми Ихара и я. Разумеется, шериф Дункан. Пятеро, наш малый совет.

– Приедем непременно, – сказал Глеб. – В городе есть где оставить лошадей?

– Мы пришлем за вами авиетку, так быстрее и удобнее. Возможно, вас захотят сопровождать соседи?

– Я, мил-друг Хуан, лучше дома останусь. Что-то меня городской шум раздражает, – молвил Черемисов. – А вот Сигне, любовь моя ненаглядная, та с радостью полетит. Обновки ей нужны – ну там шляпки, блузки, кружевные трусики…

Глеб покосился на авиетку. Маленький аппарат висел над травой, чуть покачиваясь в слабых порывах ветра.

– Скажите, Хуан, как эта штука держится в воздухе? Где тут двигатель и бак для топлива? Где шасси?

Каррера пожал плечами.

– Ничего такого нет и топливо не нужно – летает, и все.

Транспорт и другие устройства были в городе к моменту появления первых поселенцев. Очевидно, их для нас приготовили… Управление примитивное, все ясно без инструкций, испортить ничего нельзя при всех стараниях, срок эксплуатации неограничен… – Он тоже поглядел на свой летательный аппаратик. – У нас есть три… нет, два толковых физика и больше сотни инженеров. Они говорят про антигравитацию.

С этими словами магистрат уселся в авиетку, дернул какой-то рычаг и взмыл над деревьями.

– Антигравитация… надо же… фантастика! – шепнул Глеб, провожая его глазами.

– То не диво, голубь мой. – Черемисов расчесал пятерней бороду. – А вот заметил ли ты, что он оговорился? Мол, есть у нас три… нет, два физика… Два и сейчас имеются, а хочешь послушать, что с третьим случилось?

– Что же?

– Андраш Каринти его звали, венгр из Будапешта, но жил и трудился в Германии, вроде как в институте Макса Планка [17] . Не просто толковый – гений! Здесь, знаешь ли, и такие есть, абы как непризнанные… – Черемисов сделал паузу и шумно вздохнул. – Что-то он сотворил, этот Андраш, что-то выдумал своими гениальными мозгами, волчок какой-то… Эта юла вертелась и вертелась, а откуда брала энергию, то лишь Андрашу было известно. Задумка у него имелась – осчастливить, значит, человечество, отменить уран, бензин и уголь… Но не получилось. Крепко его прижали!

– Почему? – с любопытством спросил Глеб.

– Потому, что главное в земной помойке – интересы нефтяных компаний. Это святое! Разочаровался Андраш, обиделся и переехал в наши палестины. Прожил здесь лет пять или шесть, а потом надел рюкзак с булыганами и нырнул в сине море со скалы. Записку оставил. Нет, мол, смысла в жизни, если нельзя трудиться, изобретать и внедрять… – Черемисов снова вздохнул. – А нам-то что внедрять?.. Мы здесь на всем готовеньком…

– Печально, – произнес Глеб, – очень печально, хотя я его понимаю. Гений живет работой, и нет для него большего наслаждения, нет мира и покоя без своих трудов. Ему что рай, что ад, без разницы, он как пламя – лишишь притока воздуха, погаснет, умрет… Это я вам как спец по гениям говорю.

– Цветисто излагаешь, – сказал Черемисов, потом вдруг встревожился, приподнялся с кресла, уставился на Глеба пристальным взглядом. – Спец, значит? А ты сам, сударь мой, не того?.. Не из этих мозговертов?.. Может, и у тебя волчок от космических энергий крутится?..

– Нет, я не из них, я честный врач без всякой придури, – успокоил его Глеб. – Кого могу, спасаю, и тем доволен. А феномен гениальности я изучал по просьбе одного петербургского историка, Грибачева Пал Никитича. С точки зрения медицины любой гений – паранормальное явление, загадка и редкостная флуктуация. Вот, скажем, как слетаются к нему гениальные мысли? Откуда он черпает новые идеи? Есть мнение, что из вселенской ноосферы, проникая в нее подсознательно силой разума, то есть ментальным путем.