Выбили? Или проще: вывалили в воду пару бочек с ТТХ, доведя концентрацию до запредела? Но где тогда отводные каналы? Почему запруду попросту не осушат? Или все не так, и это - естественный резервуар воды, нужный поселку? Тогда его следовало бы создавать снаружи.

Глеб поскреб щетинистую шею. А не по фигу ли? Главное, что выглядел поселок целым. И поднявшись в полный рост, Глеб зашагал по заросшей тропе. Шел он медленно и, выбравшись на открытое место, перекинул винтовку за спину. И руки поднял, хотя левая все еще почти не двигалась.

– Я свой!
– крикнул издали. И подобравшись к самым воротам, тише повторил: - Я свой! Я человек!

И добавил вполголоса:

– И это звучит гордо.

Ворота открылись.

Игорь - ах, к чему теперь отчества, оставим их прошлому миру - слушал с вежливым вниманием воспитанного бюрократа. И выражение лица было соответствующим, отстраненным. Приклеенная улыбка, прищуренные глаза и чертовы очки в серебряной оправе, сползшие на кончик носа. Время от времени Игорь, прерывая Глеба жестом, очки поправлял. Но даже это делал с понтом: мизинцем.

– Значит, вы утверждаете, что поселок Омега погиб?
– мягко поинтересовался Игорь. И замком сцепленных рук уперся в подбородок. На запястье сверкнул широкий браслет "Тиссо". Часы весьма ему подходили, чистому, гладкому, будто выбравшемуся из прошлого мира. Кто сейчас носит галстуки? И белые рубашки с запонками на манжетах? Кто заглаживает на брюках стрелки?

Кто сидит на алюминиевой бочке, постелив сверху подушку?

Чмо, которое за пределы внутреннего периметра нос высунуть побоится.

И это чмо сейчас долго и муторно вытягивает из Глеба душу, задавая свои чмошные вопросы и отказываясь слышать главное:

– Нету поселка! Нету!
– Глеб кричал, но Игорь отмахнулся от крика и, подняв стопку бумаг, переспросил:

– Совсем нет?

– Нет, мать твою, частично!

Бумага была белой, лощеной и перетянутой крест-накрест резинкой. Зачем? А затем же, зачем и ручка чернильная, и нож для бумаг с посеребренной рукоятью, и очочки эти. Понты голимые.

– И причиной гибели стала массированная атака...

Бубнеж доводил. И тон этот, успокаивающий, психиатрический. Еще бы в угол фикус поставить и совсем замечательно будет. В Наташкином кабинете фикус имелся, а потом пропал куда-то. Наверняка сперли.

Глеб закрыл глаза, глубоко вдохнул и, выдохнув через нос, повторил:

– Они развалили стену. А кадавры доделали остальное. Всех вырезали. Понимаешь?

– Нет, - все так же спокойно ответил Игорь и снял очки. Он аккуратно сложил их в футляр и прикрыл сверху байковой тряпочкой.
– В том и проблема, что ваша версия несколько отличается от прочих. Видите ли, вы не единственный, кому удалось выжить.

Он сделал паузу и постучал ручкой по листу. Стальное острие клевало белый лист, разбрызгивая слюну-чернила. Капли оседали и на белоснежной манжете, а хлыщ будто бы и не замечал этого. Он будто бы вообще ничего вокруг не замечал.

Игорь и застыл так, с поднятой над листом ручкой, чтобы спустя секунду ручку отложить, подняться, поправить галстучек и вежливо попросить:

– Прошу вас пройти со мной.

– Куда?

Глеб с тоской вспомнил оставленную на посту охраны винтовку. Сейчас выведут, поставят к стеночке и перекрестят автоматной очередью. Стоп. Зачем им это? Они ведь и на подходе могли бы пристрелить. А раз не пристрелили, то паниковать нечего.

Просто нервы на пределе.

Просто устал.

– Вам не стоит проявлять волнение. Вашей жизни и здоровью ничто не угрожает. Мы лишь желаем понять, что там произошло на самом деле, - произнес Игорь, застегивая пуговицы пиджака. Пиджак был синим в узкую полоску, а брюки - бутылочно-зелеными и с металлической искрой. И вместо туфель - резиновые шлепанцы со знакомым рибоковским логотипом. У Глеба были похожие, давно, в прошлой жизни.