— Ты была ребенком…

— Прекрати! — закричала Руна. — Все было куда серьезнее.

Шейдом овладел неодолимый порыв утешить ее. Он потянулся к ней, но с шипением отдернул руку.

Рука была невидимой. До самого локтя, будь все проклято! Ужас вытеснил воздух из легких. Он посмотрел на другую руку. И не удивился, что рука, держащая хлыст, тверда как камень, окружающий их.

Мускулы руки напряглись, когда он снова начал занимать позицию для удара. Он знал, что бесполезно пытаться остановить это, но должен быт попытаться. И был вознагражден ощущением, будто скальпель скользит под кожей.

Хлыст со свистом разрезал воздух, и Руна вскрикнула отболи и наслаждения.

— Насколько серьезнее? — услышал Шейд свой суровый, совсем чужой голос.

— Мама в конце концов предъявила ему ультиматум, и он бросил пить. Превратился в идеального мужа и отца. Но было уже слишком поздно.

Она издала придушенный страдальческий звук.

Шейд шагнул ближе, и все его тело дрожало, когда он касался губами каждой розовой отметины, которую оставил на ее прекрасной коже.

— Почему поздно?

«Пожалуйста, Руна, говори, Я больше не хочу этого делать».

— Потому что я уже ненавидела его, — простонала она. — Мне было шестнадцать. Я застала его с другой женщиной.

Сердце Шейда заколотилось как безумное. Они сейчас у опасной черты, и он чувствовал, как поднимаются из глубин чувство вины и чернота, держащие ее железной хваткой, еще не готовые быть изгнанными.

— И что ты сделала?

— Эрик умолял меня не рассказывать маме, но я рассказала. И в глубине души радовалась тому, что разбиваю мамино сердце… О Боже, как я радовалась!

Сила ее вины рвала его на части.

— Ты добилась своего? Родители расстались?

Она кивнула.

— Мама… она убила себя. Но все это было напрасно, Шейд.

Кровь заледенела у него в жилах.

— Почему?

Голова ее упала на грудь, плечи ссутулились, и как она оставалась на ногах, было выше его понимания.

— Он умирал, и перед смертью… перед смертью рассказал мне, что, когда я увидела его с той женщиной, он просто ставил точку в тех отношениях. Мама… о Боже, Шейд!

— Что такое?

Руна всхлипнула:

— Ей незачем было знать про ту женщину. Между нею и отцом уже ничего не было. И если б я не рассказала ей…

— Руна, ты не можешь винить себя.

Слова прозвучали неубедительно. Возможно, то же самое постоянно твердил ей брат, и до сих пор это не помогло.

Поможет только одно, и он похолодел, когда она попросила об этом.

— Еще, Шейд. Пожалуйста, еще!

— Я не могу.

Однако хлыст в его руке нашептывал нечто дурное и нечистое. Рукоятка жгла ладонь, словно пускала корни, которые вонзались в кожу и будили самую порочную часть натуры, делающей его демоном.

— Сделай мне больно, — прошептала она. — Перестань сдерживаться. Заставь меня заплатить.

Его кулак стиснул рукоятку. Знак бондинга на шее запульсировал, напоминая, что женщина — его пара — о чем-то просит. Инстинкт требовал откликнуться, даже если сознание протестующе кричало.

Рука его поднялась. Нет. Нет! Пот заструился по вискам от усилий, которые он затратил на то, чтобы бросить хлыст. Тот полетел на пол. Стиснув зубы, Шейд терпел агонию, которая неизбежно следовала за сопротивлением своей природе.

Должен. Сопротивляться.

Но ноги его задвигались одеревенело, неуклюже, неся его к стене. Шейд с ужасом наблюдал, как рука сняла с крючка цеп, переплетенный кожаными полосками, которые свисали с ручки словно змеи. На конце каждой был крошечный острый костяной наконечник.

— Скорее, Шейд.

Голос Руны был магнитом, притягивающим его к ней.

И вновь рука его поднялась. Сознание закричало, а все внутри сжалось, когда он ударил цепом со всей силы.

По своей груди.

Боль расколола его на части. Сладкая, парализующая агония.

Руна ахнула:

— Что ты делаешь? Перестань!

— Я… не могу. — Боль чудесным образом облегчила его собственный груз вины из-за оплошностей и неудач в прошлом, и в то же время он радовался тому, что пощадил Руну. — Я буду носить эту боль за тебя, — поклялся он. — Если один из нас должен истекать кровью, это буду я. Всегда я.

Не существует ничего, что он не сделает для нее, теперь он это знает.