— Учитесь у Всесвятского.

— Поэтому он и уволился.

— Не только поэтому, — угрюмо заметил Греков. — Если мы не можем сократить собственную внутреннюю отчетность, тогда о чем говорить? — Он продолжал подписывать бумаги.

Ага, письмо из «Экспортприбора». Греков пригладил ладонью белую мелованную бумагу с грифом, заполнившим половину листа. Грамота, а не фирменный деловой бланк. Надо выделить кандидатуру для командировки в Польшу… Ну вот, кажется, все. Конец бумагам.

Греков захлопнул папку и с любопытством посмотрел на Глизарову: долго она будет разглядывать книжный шкаф? Он видел нежную белую шею, проглядывающую сквозь каштановые волосы, спадающие на спину. Пора бы и обернуться, не в гости пришла.

— У меня к вам предложение, Анна Борисовна. Это касается непосредственно вас как инженера по труду. Если мы переведем нормировщиков в цехе на сдельщину? Слишком они спокойно сейчас живут. А если их заинтересовать рублем — глядишь, и зашевелятся. Изыщут такие резервы, какие нам и не снились, а?

— Это идея не ваша, а Всесвятского, — проговорила Аня, помедлив, словно справляясь с какими-то мыслями, имеющими к данной теме весьма отдаленное отношение. — Ему тогда не разрешили в облсовпрофе.

— Положим, идея не только Всесвятского. — Греков побарабанил пальцами по бумагам, оставленным «вельветовыми пижонами». — По новой реформе мы имеем право…

— Я не думаю, — нетерпеливо перебила Глизарова. Она водила пальцем по стеклу, рисуя какие-то фигурки.

Греков поднялся и подошел к шкафу.

— Что с вами? Вы чем-то расстроены?

Аня испуганно взглянула на дверь — наверняка в приемной все слышно.

— Пожалуйста, потише. — Она прислонилась плечом к шкафу. — Конечно, я расскажу. Мне позвонили по телефону… Какой-то мужской голос… Он сказал, что я вам вешаюсь на шею. Что вы специально Шарика уволили, чтобы со мной видеться чаще…

— Кого уволил? — не сразу сообразил Греков.

— Шарика. Всесвятского, — уточнила Аня. — Что у вас семья, а я эту семью разбиваю. Что вы аморальный тип. Что вам плевать на завод ради личных интересов. Окружили себя подхалимами… И много всякой гадости еще наговорил о вас, обо мне…

Аня смолкла, опустив руки и склонив голову.

— И вы не положили трубку? — наконец произнес Греков.

— Я так растерялась…

— Эх вы! Испугались какого-то сплетника. Ведь все это ложь. Так чего же пугаться? Главный инженер — аморальный тип? Ему личное дороже общественного? А вам-то какое до этого дело?

— Да, да, — вяло согласилась Глизарова и улыбнулась печальной улыбкой.

Она вернулась к столу и принялась медленно завязывать папку. Ей, наверное, хотелось еще что-то сказать. Греков ждал, понимая, что это ни к чему и может лишь усложнить их отношения, направить по неверному пути.

— Я ничего не боюсь, — решительно произнесла Аня, вскидывая на Грекова темные глаза.

И Греков спасовал. Он улыбнулся ей как можно приветливее. Аня приняла этот ход, ибо улыбка Грекова оставляла в ней надежду на то, что когда-нибудь, возможно, что-то изменится. Она взяла со стола папку и вышла.

От грязной снежной хляби асфальт казался мягким. Дворники скрежетали широкими деревянными лопатами. Снегоочиститель железными лапами торопливо захватывал развалистую массу и выплевывал ее нескончаемым потоком в понуро бредущий следом замызганный грузовик.

Греков перешел на другую сторону улицы. Больница сверкала ранними вечерними огнями за спутанными прутьями обнаженных деревьев. Снег в больничном сквере был чист и даже слегка похрустывал, словно новенькая крахмальная скатерть.

Греков хорошо знал расположение больничных отделений — отчасти потому, что когда-то отлеживался со своей печенью, а отчасти оттого, что в женском терапевтическом отделении работала ординатором Шурочка и ему доводилось заезжать к ней по разным поводам. В больнице его знали и халат выдали без промедления.

Гмырю он увидел сразу, как только вошел в палату. Тот лежал на кровати, запрокинув голову. Кроме него, в палате было еще двое больных, увлеченных игрой в шахматы. Греков подошел поближе — не спит ли? Гмыря повернул голову, вгляделся и возбужденно приподнялся на локте.

— Господи, Геннадий Захарович? Вот так гость! — Гмыря засуетился. Рубашка сползла с плеча, открыв бледную, покрытую редкими седыми волосами кожу.

Греков присел на табурет, жестом успокаивая разволновавшегося старика.

— Ну как, Василий Сергеевич? Скоро на улицу выпустят?

— Куда уж мне! На погост пора.

— Ну, ну. Что за настроение? — Греков обвел палату взглядом. Белые чистые занавески. Светлые свежевыкрашенные стены. У каждой кровати подсветка.

— Хорошая палата, — произнес он.