— И кормят неплохо, — выдохнул Гмыря.

Греков спохватился и полез в карман, извлекая апельсин и плитку шоколада.

Гмыря протестующе всплеснул руками.

— Мне всего носят, палату на содержание взял!

Греков положил апельсин на тумбочку, отодвинул какие-то таблетки и микстуры.

— Не дают вам поболеть спокойно? И тут достают. — Греков кивнул на разграфленный лист бумаги.

— А я сам просил. Это мой оперативный график по экспорту. Ну как там дела?

Греков принялся обстоятельно рассказывать о заводских делах. Гмыря слушал внимательно, не прерывая, боясь, чтобы у главного инженера не пропала охота говорить о работе. Гмырю интересовали конкретные вопросы: есть ли телеграмма-подтверждение из Караганды о покупке грех шахтных сейсмостанций, в каком состоянии экспортные градиентометры и есть ли на них вызов? Связываться лишний раз с «Экспортприбором» ему не хотелось, хотя он и любил ездить в командировку именно в это учреждение, расположенное на шумной московской площади. Массивные дверные ручки и мягкие ковровые дорожки внушали уважение, а бесчисленные коридоры скрадывали любой громкий разговор. Это Гмыре нравилось. Солидно. Чувствовался масштаб. Там не встретишь «толкачей» из экспедиции. Впрочем, честно говоря, Гмыря души не чаял в этих прожаренных степным геологическим солнцем парнях, привозивших с собой не только справки-доверенности на получение прибора, но иной раз и вяленую рыбу, сушеный урюк. В этих парнях была частица его молодости.

— Кстати, ваш заместитель с трудом нашел мне номер заказа ростовского завода, — укоризненно сказал Греков.

Гмыря глубоко вздохнул.

— Гм… Что он вообще может найти? Он же еще мальчик.

— Не скажите. Он должен заменять вас при надобности, — не скрывая недовольства, произнес Греков. — К тому же ваш заместитель закончил техникум.

— Что там техникум! Для того чтобы разобраться в моей системе учета, надо закончить две академии. Зато потом будет так же просто, как играть на барабане. Когда я выберусь из этой больницы, я специально дам урок, как пользоваться моей системой.

— Я с двойным нетерпением буду ждать вашего выздоровления, — примирительно произнес Греков.

— Хотите сказать, научи мальчика работать — и катись на все четыре стороны?

— Нет. — Греков улыбнулся. — Я хочу сказать: работайте столько, насколько вас хватит, но не забудьте и о своей смене.

— О! Это ответ. Между прочим, главный учитель — это самостоятельность и личная ответственность. Пока ее нет, человек всегда будет мальчиком. У меня есть пример из жизни. В Херсоне жила одна семья…

— Браиловские?

— При чем здесь Браиловские? И откуда вы знаете Браиловских? — удивился Гмыря, но, вспомнив беседу в арбитраже, успокоился. — Другая семья. Суховейко, кажется. Они жили от нас через балку. Портные. И у них рождались девочки. Какое-то несчастье. Что ни год — новая девочка. Это ж надо! Наконец соседи обратили внимание и сказали этому Суховейко: сколько же можно? Ты представляешь всю ответственность, какую берешь на себя за подобный факт? Кто будет девочек защищать от хулиганов? Кто будет продолжать фамилию? Суховейко крепко задумался. Действительно, ответственность. И что вы думаете? У него родился мальчик. Потом еще мальчик. Словом, четыре девочки и три мальчика. Вот что значит ответственность, а вы говорите! — Гмыря умолк. Он давно так много не разговаривал и устал.

— Ваш Херсон — веселый город, — сказал Греков.

— Или!

Гмыря прикрыл глаза. Отдышавшись, он поправил рубашку, натянув ее на голое плечо. В расправленных складках казенной рубашки появился большой прямоугольный штамп. «Словно клеймо на плече, — подумал Греков, поглядывая на часы. — Еще минут пять посижу, и надо уходить».

— А кого вы направите в Польшу? — Гмыря приоткрыл глаза. — Эти приборы капризны, как единственный ребенок. Очень они чувствительны к изменению температуры. Поэтому я стараюсь передать их заказчикам прямо на заводе. Так кого вы направите в Польшу?

— Посоветуюсь с начальником цеха, — уклончиво ответил Греков.

— Я думаю, лучше направить Алехина.

— Почему именно Алехина?

— Хорошие руки. Солидный, представительный мужчина.

— Не знаю, — перебил Греков. — Ну я пойду, Василий Сергеевич. — Он встал, неловко толкнув колченогий табурет, который с грохотом упал. Греков поднял его, смущенно оглядываясь. В палате никого не было — он и не заметил, как исчезли оба шахматиста.

То ли привлеченная шумом, то ли по делу в палату вошла нянечка. Вглядевшись в посетителя, она расплылась в улыбке и сообщила, что Александра Ивановна сейчас обходит отделение и скоро освободится. Греков кивнул. Он был доволен, что проник сюда незамеченным, но, оказывается, Шурочка еще в больнице. Теперь не отвертеться — придется зайти к ней, иначе обидам не будет конца.

— Жена у меня тут работает, — пояснил он Гмыре.

Однако Гмыря, казалось, не слышал. Он смотрел на Грекова туманными глазами и молчал.

— Говорю, жена работает здесь врачом, — громче повторил Греков.

— Да, да. Я понял, — торопливо ответил Гмыря. — Посидите, куда вам спешить?

— Нет, мне пора, Василий Сергеевич. И к жене надо подняться. — Греков вздохнул.

Нянечка покинула палату.

«Пошла доносить о моем визите», — подумал Греков, присаживаясь.

— Я вот еще о чем, Геннадий Захарович, — заговорил Гмыря. — Передайте Лепину, что зла на него не держу. Он прав. Во многом прав. Ведь никто не выступил, а он выступил. Потому что люди за копейку держатся, головы поднять не хотят… Я, конечно, мог бы оправдаться, но не хочу. Лежу тут, газеты почитываю. Другой раз послушаю, о чем больные меж собой разговаривают. На первом плане разговоры о хворобах, о раках всяких, чтоб им пусто было. Но как только кому станет полегче — тут же о работе разговор затевают. Стало быть, припекло.

Греков с любопытством слушал, терпеливо пережидая многочисленные паузы, астматичное покашливание.

— Тут парнишка лежал, слесарь. Надоело, говорит, скучно работать. Двести в месяц выгоняю, а уехал бы от тоски, да везде вроде так же. Измучился хлопец. Я ему рассказал о львовском заводе. Побывал я там как-то. Дворец, а не завод. Автоматика. Счетные устройства чуть ли не у каждого станка. Словом, заинтересовал парня. Прислал он мне недавно письмо, благодарит за то, что я его с места сдвинул. Что сердцу самый вред? Покой! Казалось бы, наоборот — не надо напрягаться, стучи себе помаленьку. Так нет же, именно при покое сердце начинает барахлить. Движение ему надо. Так и нашей конторе импульс нужен… — Гмыря протянул руку, истончавшую за время болезни, и тронул Грекова за колено. — У меня в кабинете, в столе, коричневая тетрадка. Там всякие мысли записаны о службе сбыта. Скажу, не хвастая, мысли эти появились задолго до того, как в газетах подняли эту тему. Полистайте ее. Может, что и пригодится.