Наверное, когда тебя расстреливают, ощущения примерно такие же — нестерпимая боль, потом пустота. Майкл возвращался к ней, а Карен его переманила. Элизабет смотрела, как изящные ножки Карен танцуют по мягкой, вскопанной земле.

— Я всегда о тебе думаю! — сварливо сказала Карен. — Ты не представляешь, чего мне тогда стоило тебе помочь. Но вот раз в сто лет услуга понадобилась мне, а ты не помогла. — Карен села на клумбу, взяла лопатку и стала выкапывать лунки. — Артур уехал, и я ума не приложу, что делать. Деньги он оставил, а записку — нет, ни единой строчки.

Элизабет села рядом. Рассада слегка поникла, и она стала пальцем засовывать тонкие стебельки в лунки. Скорей бы Джордж пришел! Было поздно, солнце уже садилось за горизонт.

— Я понятия не имела, что Артур сюда вернется! Он уехал в Лондон на какую-то встречу, а потом собирался отвезти Штефана домой. — Руки у Карен загорели, как у крестьянки, на ногах краснели мелкие царапины.

Элизабет осторожно коснулась ее ноги.

— От чего это?

— Вчера вечером мы купались в море. Там на скалах мидии. Я где-то потеряла туфли.

Элизабет окаменела. Карен выкопала очередную лунку.

— Элизабет, это ужас! У Майкла и руки изуродованы, и лицо… Я не собиралась у него задерживаться. — В кои веки в голосе Карен не было торжества. — Когда я увидела его, от ненависти к Артуру у меня чуть рассудок не помутился.

Омертвение внезапно как рукой сняло.

— Ты вечно ищешь для себя извинений. Ты всегда себя оправдываешь, что бы ни сделала, и тебе плевать, что кому-то больно. И за что тут ненавидеть Артура? Не он же виноват, что Майкла избили.

Карен отложила лопатку.

— Я виновата.

— Это ерунда какая-то. Ты уверена, что все на свете случается из-за тебя, но вообще-то есть люди, которым до тебя нет дела. А тебе все игра — и то, что Майкл любит меня, и даже что папа умер. — На сей раз Карен вздрогнула, и Элизабет испугалась. Слишком много наговорила.

Карен поднялась, прикрыла глаза от солнца.

— Мне пора. — Она думала о другом, она как будто уже забыла, что сказала Элизабет. — И вот так каждый раз. Что бы Артур ни делал, я не могу его ненавидеть. Как считаешь, он меня простит?

— Скажи ему, что ничего не случилось. Он тебе поверит — тебе все верят. Тебе и впрямь пора.

Элизабет отвернулась. Она смотрела, как стая скворцов садится на деревья, и не слышала, как ушла Карен, — различила только гул мотора и шорох колес по гравию.

Элизабет вытащила велосипед из сарая и покатила на Дандженесс. В последних лучах догорающего солнца море было нежно-голубым. Майкл не удивился ее появлению, хотя так поздно Элизабет никогда не приезжала. Она бросила велосипед на землю — колеса еще крутились — и застыла перед Майклом, жадно глотая воздух ртом. Отчаянно хотелось влепить ему пощечину, сделать больно, а потом упасть рядом с велосипедом и зарыдать.

Мысли Элизабет неслись бешеным галопом и не давали вымолвить ни слова. У нее нет повода обижаться, значит, и говорить не о чем.

Обожженную кожу до сих пор тянуло, почему же ее бьет дрожь? В хижине Майкл усадил Элизабет на кровать, укутал в куртку и напоил водой, как несколько часов назад она поила Артура Ландау. Взгляд Элизабет судорожно метался по сторонам, и далеко не сразу она поняла, что ищет следы присутствия Карен.

— Я ее сюда не приглашал, — сказал Майкл. Он сидел за столом.

Элизабет прислонилась к деревянной стене, глядя через раскрытую дверь на багрово-закатное небо. Волны мягко шелестели галькой, и на Элизабет навалилась усталость, хотя в душе по-прежнему все бурлило и клокотало.

— Ты полюбил ее после встречи в Париже, — бесцветным голосом проговорила она.

Майкл сухо рассмеялся:

— Любовь тут ни при чем.

Он поднялся, налил в чашку виски и протянул Элизабет, потом щедро плеснул себе. На столе образовалась лужица: когда Майкл уставал, руки плохо слушались.

— Тебя не волнует, что Карен замужем? Ты все ей испортил! На меня тебе тоже плевать! — Она понимала, что так может говорить неразумное дитя. Ревность поостыла, но никуда не исчезла.

Майкл покрутил чашку с виски и осушил.

— Дело совершенно не в тебе.

Это было так больно, что в Элизабет вновь проснулась ярость.

— Зачем ты так? Ты же знаешь, что я чувствую, — зачем ты так?

Он внимательно взглянул на нее.

— А что ты чувствуешь? Я этого никогда не знал. — Его холодность причиняла боль, но успокаивала тоже: любви к Карен в его голосе не слышалось. — Почему бы мне не быть с Карен — да с кем угодно? Видит бог, нет смысла желать тебя.