Шрифт:
Васька уцепился за подоконник и сунул нос в квартиру начальника.
Я дернул его за штанину.
– Куда лезешь? Заметят.
– Смотри, колбасы сколько, – тихо сказал Васька.
Я тоже заглянул в окно. Посредине комнаты стоял длинный стол, накрытый желтой скатертью. Он весь был уставлен большими и маленькими тарелками и тарелочками с блестящей черной икрой, с желтым, в дырочках, сыром, с аккуратно нарезанными кружками копченой колбасы. На столе было много открытых консервных банок, а среди них шеренгой стояли высокие рюмки с красным вином. Над столом на медных цепях висела большая керосиновая лампа.
Начальник станции сидел, как именинник, развалившись в кресле, широко распахнув белый китель.
Рядом с ним, заложив ногу на ногу, сидел командир бронепоезда. Были тут еще три офицера. Один плешивый, в очках, другой с рыжими бакенбардами, третий – наш старый знакомый, комендант станции.
В дальнем углу, отдельно от всех, сидел, низко нагнувшись над тарелкой, какой-то человек в железнодорожной куртке.
Буфетчик подошел прямо к командиру, наклонился к нему и жалобно заговорил:
– Послушай, командир. Там твои офицеры опять тарарам наделали, как свиньи какие. Мне лавочку опять закрывать надо.
Командир отстранил его рукой:
– Постой, карапет, не кричи. Все будет в порядке. Я твою лавочку в обиду не дам. Твоя лавочка – наша лавочка.
– Хорош начальник, хорош командир, – сказал буфетчик и хлопнул командира по золотому погону.
Командир отвел плечо и поморщился:
– Ну, ну, смотри, без хамства. Я этого не люблю.
– Зачем хамство? Я тебе как родному брату говорю. Офицеры за столом засмеялись.
Командир побагровел.
– Ты, мошенник, поговори у меня еще! Я тебя под военно-полевой суд подведу. Ты свое вино чем разбавляешь? Разве это вино? Я такого вина и пробовать не желаю.
Буфетчик поглядел на пустые бутылки, стоявшие перед командиром, и пожал плечами:
– Самое лучшее кавказское вино, господин офицер. У меня это вино генерал Май-Маевский пил. Ты бы тоже немножко попробовал. Хочешь, я тебе еще бочонок пришлю? Ты только прогони подальше большевиков. Ты такой храбрый командир, отчаянный командир. Лучше самого генерала Май-Маевского. Тот всегда драться лез, а ты так любезно разговариваешь.
– Ладно, – сказал командир и даже слегка улыбнулся. – Ступай к себе в буфет да пошарь там, не найдется ли чего-нибудь получше этой бурды.
Буфетчик, кланяясь, попятился к выходу.
– Гришка, – спросил меня Васька шепотом, – ты бы чего съел?
– Сыру, вон того, что на углу лежит. Я такого никогда не пробовал.
– А я бы копченой колбасы, – сказал Васька, – смотри, жиру-то в ней сколько – целыми плитками! Ух, сволочи! Вот тот рыжий офицер уже за шестым куском тянется.
У меня к горлу подступила слюна. Дома мы уже третий день хлебали за обедом пустой суп.
Вдруг командир с грохотом отодвинул стул и, покачиваясь, встал.
– Господа! – проговорил он нетвердым голосом. – Как приятно быть в кругу близких друзей… Несмотря на наше сумбурное положение, мы не унываем и ждем лучших дней. Нам помогут англичане, французы, немцы и американцы. Вся Европа с нами! Ни черта мы не боимся, все равно мы разобьем большевиков. Недаром мы чистых дворянских кровей!
– Ура! – крикнул из своего дальнего угла человек в железнодорожной тужурке.
– Гляди, это же Сыч, – шепнул мне Васька.
И верно, это был телеграфист Сомов. Командир покосился на него и, подняв дрожащей рукой налитую до краев рюмку, произнес:
– За единую, неделимую!
– Ура! – гаркнули все за столом.
В это время дверь открылась, и в комнату вошли несколько человек два молоденьких вольноопределяющихся в длинных шинелях, перетянутых в талии поясами, и еще какие-то люди в пиджаках.
– Привели, ваше высокоблагородие! – мальчишеским голосом выкрикнул один из вольноопределяющихся.
– А, мое почтение, мастеровые, труженики, – сказал командир, обернувшись. – Пожалуйста, сюда, поближе.
Мастеровые подошли к столу, и свет упал на их лица.
Васька даже вскрикнул. Один из рабочих, подошедших к столу, был его отец Илья Федорович. Другой – Чиканов.
– Садитесь, пожалуйста, располагайтесь, как дома, – сказал командир и, схватив со стола большую рюмку с вином, поднес ее Васькиному отцу.
– Я не пью, – ответил Илья Федорович.
– Ну что вы, одну рюмочку перехватить не грех, – уговаривал командир.
– Я не пью, – наотрез отказался Илья Федорович.
– Давно ль перестал? – спросил его через стол Сомов.