Ржевский, отойдя шагов с десяток, обратился к Михайлову:

— Капитан, где Майков? — спросил он, не глядя в глаза.

Выбор можно было отложить хотя бы ненадолго — как Александра оттянула миг, когда придется отдавать жениха чужим и злым людям.

— В руках уже был, сукин сын… Где-то, полагаю, на острове прячется, — Михайлов всем видом показал горестное расстройство.

— А Ерофеев где?

— Вместе с Усовым за Майковым гоняется. Забота им до самого утра, пока развиднеется.

— Недолго осталось. Стало быть, поймают…

— Уверен, изловят… Но ведь главный в этой интриге князь Шехонской, — с надеждой сказал Михайлов. — Отчего бы не заставить его все рассказать?

— Князя особо трогать не станут, — недовольно ответил Ржевский. — Под крылом супруги он благоденствует. Она его всегда и защитит, и отстоит, как мамка — дитятю. Завтра же княгиня отправит его с надежными людьми в деревню. Он очухается и будет дальше чудесить. Так он у себя в личных покоях чуть ли не окна замуровал, а теперь вообще в подвал жить переберется.

— Но кто-то же должен рассказать о заговоре! — возмутился Михайлов. — То есть коли мы не изловим Майкова… Именно тот, кто знает все подробности!

— Тот, кто расскажет, назовет все имена. А это мы уже обсуждали.

— Еще и лишних добавит! — выпалил Михайлов.

— Я не знаю, как тут быть, — со вздохом сказал Ржевский, подспудно сие означало: может, ты знаешь?

Некоторое время оба молчали.

— Что-то мог бы сказать Нерецкий, — глядя в пол, с трудом выговорил Михайлов.

— Да, он знает некоторые имена. Я сам мог бы назвать князя как главного зачинщика этой мерзости. Тем более, что ему ничего не угрожает…

— Да, я помню.

— И его главного помощника также. Если бы я только был уверен, что он не втянет в это дело людей, виновных лишь в наивности своей…

Михайлов редко понимал более того, что сказано вслух. Но тут чувства были обострены. И сделалось ясно, что выбор — вот он, сию минуту надобно с ним что-то делать. Сенатор всячески показывал, какого ответа ждет.

— Полагаю, что не втянет, — тихо сказал Михайлов.

— Речь идет почти о сотне флотских офицеров. На одном «Ростиславе» их не менее двух десятков. Грейг нарочно там их собрал. И всякий нужен на своем месте…

— Догадываюсь, — едва удержав язык от упоминания мифической тысячи, произнес Михайлов. — Где им и быть, как не на Грейговом флагмане?

— Не возмущайтесь Грейгом. Он пытался быть честным во всем.

— Как тот чудак, что пытается сидеть одной задницей на двух стульях!

Ржевский засмеялся.

— Грейг уже свое получил. Недоверие государыни — самый достойный «приз». На словах не высказано, однако все претензии к Грейгу, так или иначе, прозвучали.

— Как же он будет дальше служить?

— Я не Сивилла Кумская и не Кассандра, но сдается мне, что… Грейг более служить не будет.

— Подаст в отставку?

— Хорошо, коли так.

Опять возникло тягостное молчание.

— Я, пожалуй, пойду, поищу Ерофеева с Усовым, — наконец соврал Михайлов. — И Новикова.

— Да, ступайте. Но — в одиночку?

— Возьму с собой мичмана Колокольцева.

— Мичман еще очень молод.

Михайлов понял: как бы юное создание не увидело чего лишнего и не проболталось. Ржевский догадывался, что Ероха с Усовым отлично знают, где Майков; возможно, держат его на мушке и ждут лишь знака от Михайлова.

— Мичман будет искать Новикова, который поставлен у канала, соединяющего пруды, и не откликался на зов.

— Бог в помощь, Михайлов. Когда выспитесь после бурной ночи — приезжайте ко мне. Вы у Колокольцевых будете?

— Нет. Я поеду домой.

У Колокольцевых было хорошо, но Михайлов хотел в маленькую комнатку, где стояла коротковатая кровать, где стараниями тещи Натальи Фалалеевны горела под образом Николы Морского неугасимая лампадка и пахло ладаном. Он должен был побыть наедине с собой в родном доме — там, где его дети.

— Буду ждать вас.

— Приеду.

Ржевский направился к лодкам.

— Эй, господин мичман! — позвал Михайлов.

— Алексей Иванович!

— Сбегай, покликай Новикова.