– Верю... в то, что ты так думаешь. Но, значит, я не могу хотеть, чтобы мне глаза закрыли?

– Ну... это ведь я сказал просто так, а ты всерьез: насчет смерти. Конечно, мы смертны... Но до того времени и твой успеет возвратиться на Землю в высоких академических чинах-званиях и останется при тебе навечно... особенно если встретит такую женщину, как ты сама, которая всю жизнь будет стараться быть от него на расстоянии...

– Опять ты говоришь лишнее... Нет, все равно, ты не убедил меня. Давай побеседуем лучше о чем-нибудь другом. Было ведь и в моей жизни - хорошее. Повспоминаем об этом.

Но Волгин не был расположен вспоминать: все летело кувырком, и завтра некого будет класть на стол, и не о чем будет говорить на обсуждении проекта "Рамак"... И снова потому, что эта женщина, как и всю жизнь, уперлась, закостенела в желании сделать все по-своему, невзирая ни на какие аргументы... Что же, этого надо было ожидать; как же ты сразу не сообразил, Волгин: именно на нее твой дар убеждения никогда не действовал, ты просто упустил это из виду. И все же, другого выхода нет: она должна согласиться...

– Вспомнить, конечно, есть что, - сказал он.
– Но только не знаю, так ли это будет приятно. Ведь, если говорить беспристрастно, вся моя жизнь заключалась в том, что я гнался за тобой, а ты или ускользала, или подставляла ножку...

Елена подняла брови.

– Разве? Не припоминаю...

– Ты, наверное, и не замечала этого... Но вспомни: после того, как ты ушла, я тоже уехал... Бросил работу и уехал, и два года сидел у Ирвинга в лаборатории. Я без этого вполне мог обойтись, но хотелось быть подальше от тех мест, - ну, от наших мест. И только потом удалось создать этот вот институт... Разве не так?

– He знаю, я ведь не следила за тобой. И потом, ты врешь: вовсе не вся твоя жизнь заключалась в погоне за мной...

Волгин в глубине души и сам знал, что не вся; но сейчас ему было выгодно убедить себя в обратном.

– Мне видней. И вот сейчас... Труд десяти лет, - десяти!
– повисает в воздухе, потому что ты... Значит, опять по твоей милости я окажусь у разбитого корыта.

Елена помолчала.

– Не верю, чтобы обстояло так трагично...

– Я ведь тебе рассказывал: если завтра я не проведу начальный этап эксперимента, то Корн... Да нужно ли повторять! Словом, мне тогда одно останется: бросить все и идти - разве что в садовники куда-нибудь.

– Разве плохо?
– сказала она, но в голосе ее не было насмешки: кажется, она задумалась, и Волгину показалось, что еще не все потеряно.

– Плохо, конечно, - мрачно продолжал он, - что от самого близкого человека получаешь такое... Что ж, видно, такова моя судьба. А ведь могло быть иначе...

Он сам не смог бы, при всем желании, отделить здесь святую правду от натяжек и преувеличений; сейчас ему казалось, что каждое слово - истина. А то, что она оставалась для него самой близкой- это уж наверняка была правда, и Елена это почувствовала. Опустив веки, она молчала, и по участившемуся дыханию можно было понять, что какие-то мысли волнуют ее, только неизвестно было, что это за мысли. Потом она подняла глаза.

– Хочешь знать, почему тогда... почему я не осталась?

Волгин промолчал: вопрос был неожиданным.

– Потому, что и тогда ты был таким же: эгоистичным, самонадеянным, думал в первую очередь о себе. И мне кажется, да нет, я уверена даже, - что и сейчас тобой руководит то же самое. Ох, эта твоя благополучная самонадеянность...

– Но на каком основании...

– На простом: опять твои собственные страдания - настоящие или предполагаемые - выступают на первый план. И опять ты забываешь обо мне, Волгин. И не хочешь понять одного: что если бы ты действительно... относился ко мне так, как говоришь, то ты бы согласился все перенести, лишь бы спокойна была я. Но ты неспособен на это...

К чертям, подумал Волгин. Все к чертям. Но ведь она неправа! Не может быть, чтобы она была права... А что можно еще сделать? Не знаю. Хотя... Есть!

– Ладно, - сказал он.
– Ты не веришь. Пусть, твое право. Но вот что я тебе скажу: во всем этом деле я-то и буду самой пострадавшей стороной, понятно? И вовсе я себя не жалею.

– Что-то я этого не заметила...
– Елена прищурилась с подозрением.

– Ты же не дала мне договорить, - соврал Волгин.
– Слушай: ведь от завтрашнего дня до того момента, когда он должен будет покинуть Землю, пройдет - ну, лет восемнадцать-двадцать, самое малое. Так?

– Наверное.

– Но ты ведь не думаешь, что в течение этих двадцати лет мы будем почивать на лаврах?

– Кто знает? Но, предположим, не будете.

– Значит, будем работать. А над чем? Скажу тебе по секрету, так и быть: ведь с детей мы только начинаем! В дальнейшем будем работать над все более взрослыми... ведь в принципе воздействие остается тем же, разница лишь в деталях, но уж коли в главном мы разобрались, то и в остальном разберемся. И вот, пока он будет расти, мы справимся и с этой задачей. А ты понимаешь, что это для тебя значит?